Достав из холодильника высокую кастрюлю, он принялся вываливать в эмалированную Катькину миску клейкую овсянку с кусками печёнки — орудуя массивной алюминиевой поварёшкой с вермахтовским орлом и датой «1939». Поварёшка была настоящая, конечно, то бишь родная. Смолин вообще любил пользоваться вермахтовской кухонной утварью: немцы её в своё время делали с душой и пониманием, ложка вмещала вдвое больше, чем нынешние (чтобы зольдатик быстрее справился с приёмом пищи), вилки были удобнее современных, а поварёшка опять-таки черпала поболее сегодняшних.
Былой сосед по бараку продолжал бодяжить своё зелье, очевидно добиваясь максимального совершенства. Щуплый, худой, от основания шеи до запястий покрытый многолетней росписью — и сейчас, понятно, без чужих медалей за целину и трудовые подвиги. На нём вообще ничего не было, кроме драных синих треников, и выглядел он, конечно, недокормышем, однако вполне крепким, семидесяти ни за что не дашь.
— Чего она у тебя так орала? — лениво спросил Смолин, ополаскивая поварёшку тёплой водой.
— Да уж было чего, — хохотнул Глыба, не оборачиваясь. — Червонец, я ей тут впарил, что ты — отставной ракетный конструктор, а я у тебя до сих пор в охране, майор ГБ в отставке, так что ты уж, будь другом, если с ней столкнёшься, щёки надувай по-генеральски…
— Ты что, её поселить тут собрался?
— Перебьётся, просто хочу зачислить в приходящие банщицы… Ты не против?
— Да ладно, — сказал Смолин. — Баню только не спалите… А как же ты с такой росписью лепишь майора ГБ?
— А обыкновенно, — фыркнул Глыба. — Я, мол, для конспирации. Мы с тобой при Сталине по полигонам ездили замаскированными — ты колхозным бригадиром в галифе, а я — зэком…
— Очаровательно, — сказал Смолин. — Я при Сталине прожил-то всего три месяца, а ты ещё в совершеннолетие не вошёл…
— Зато как раз пошёл на первоходку, — с достоинством сказал Глыба. — Самое смешное, Червонец — верит, дура гладкая… Они ж нынче историю знают через пень-колоду, что угодно сглотнут. Верит, соска… Ей что Сталин, что Пётр Первый — однохренственно, седая старина…
— Глыба… Ты зачем двести баксов скрысятничал? — поинтересовался Смолин без особой укоризны. — Не по понятиям…
— По понятиям, Червонец, — отозвался Глыба без всякого раскаяния. — Во-первых, ты всё равно не блатной, и не мужик даже, ты ж — один на льдине… А во-вторых, дело было на нейтральной полосе. В хате я б и не подумал, хата — дело святое… Я у тебя три месяца живу — хоть булавка пропала? То-то и оно. А на нейтралке сам бог велел, прокатит, так прокатит, а если нет, так нет… Ты что, в претензии?
— Да ну, — сказал Смолин, ухмыляясь. — Пустяки…
— Червонец, а больше ничего похожего не предвидится? Понравилось мне это дело: дуришь фраера без особого напряга и получаешь законный процентик… Слышь, а чернильница-то настоящая?
— Жди…
— Молодца… Так что, Червонец?
— Есть намёточки, — сказал Смолин. — Недельки через две, если карта ляжет и звёзды благоприятно выстроятся, появится лох… Глыба, ты смог бы быть капитаном первого ранга в отставке? Орденов полна грудь, седины благородные… Речь должна быть правильная и культурная…
— Плохо ты меня, Червонец, знаешь… — Глыба повернулся к нему, откашлялся, приосанился и хорошо поставленным голосом, ничуть не похожим на свой обычный, произнёс: — Безусловно, Арнольд Петрович, маргинальное начало в творчестве Вийона выражено ярко, но ошибкой было бы усматривать в нём доминанту… А?
— Блестяще, — сказал Смолин с искренним удивлением.
— А ты думал! Понимаешь ли, Червонец, щипачи вроде Кирпича, про которого кино, которые тянут кошельки в трамвае у пролетариата — сявки мелкие… Настоящие гомонки с хорошими деньгами всегда лежали по клифтам у людей благородных — и чтобы до сих добраться, не вызывая подозрений, нужно соответствовать… Я в пятьдесят восьмом катанулся в крокодиле Москва—Сочи, будучи как раз ленинградским кандидатом наук по этому самому Вийону… И ты знаешь, прокатило, до самого Сочи меня ни один терпила не заподозрил, а в Сочах я это дело ещё неделю успешно продолжал… Так что за культурную речь не беспокойся… Слушай, чего бы ещё туда плеснуть, чтобы вкус был понепонятнее?
— Лимонной кислоты пол-ложечки, красного перчику, — подумав, сказал Смолин. — В левом шкафчике.
— Ага, я помню…
Учтём, подумал Смолин, касательно кандидата наук — учтём, только реквизит следует продумать получше…
