В комнате стоял полумрак, наверное, фитиль керосиновой лампы был прикручен почти до отказа. Василий проследил за высокими тенями, которые плясали по углам – кто отбрасывал эти зловещие тени? – медленно перевел взгляд на лампу… И увидел, что Манзура сидит у стола и что-то шьет при этом тусклом свете. Он понял: стоит ему пошевелиться, и она сразу же вскочит, примется что-нибудь делать для него; этого ему не хотелось. Но спать не хотелось тоже, и он стал незаметно следить за нею сквозь смеженные ресницы.
Василий видел Манзуру редко, хотя она четыре года работала уборщицей в управлении геологии. В войну город был наводнен эвакуированными, после войны стали возвращаться мужчины. Найти хоть какую-нибудь работу, а тем более работу с жильем, кишлачная девчонка, да еще изгнанная мужем, то есть все равно что прокаженная, да еще без влиятельных родственников, не могла и мечтать. Манзуру приняли на работу в тот же день, когда Василий привел ее к начальству. Она тогда была настороженная, мрачная, хотя все-таки казалась не испуганной, а лишь суровой, с этими своими длинными глазами, выражение которых невозможно было понять. Она убиралась ранним утром и поздним вечером, когда сотрудников в управлении не было, поэтому Василий с ней почти не сталкивался. Знал только, что ей дали койку в общежитии и что она пошла учиться в вечернюю школу.
– Тебе помочь чем-нибудь, Манзура? – спросил он, когда однажды пришел на работу пораньше и она еще домывала коридор.
– Нет, Василий-ака. – Она решительно помотала головой, глядя ему прямо в глаза. – Все есть.
– Тебя не обижают? – на всякий случай поинтересовался Василий.
– Не обижают. Спасибо тебе.
– Не за что.
Он отвернулся. Эта девочка была живым напоминанием о Елене, и видеть ее было нелегко.
Но теперь, в легкости полузабытья, Василий смотрел на нее как-то совсем по-другому. Или просто она изменилась за эти годы? Глаза ее были опущены, а потому это было не очень понятно. Он видел только, что косы теперь не спускаются ниже колен, а закручены вокруг головы, и на них надета маленькая расшитая тюбетейка. Руки Манзуры двигались быстро и изящно, в свете лампы коротко сверкали то иголка, то бисер, то серебряное колечко на ее пальце. От нежного блеска этого колечка сердце у Василия сжалось. Четыре года прошло, а Елена все не становилась хотя бы воспоминанием – и теперь была реальнее, чем живая девочка, которую она оставила с ним и которая так ловко, почти без света, вышивала бисером.
Его взгляд сквозь ресницы длился минуту, не больше. Манзура подняла глаза, отложила шитье и подошла к кровати. Хотя Василий голову готов был дать на отсечение, что даже не пошевелился.
– Ты не спишь? – Она наклонилась, вглядываясь в его лицо. – Я шурпу сварила, покормлю тебя. Силы надо, Василий-ака.
– Ну зачем ты?.. – с укоризной сказал он. – Думаешь, ты должна со мной возиться?
– Думаю, ты один умрешь. Не хочу, чтобы ты умер. Люша тебя любила.
Видимо, та прямота каждого слова, которую Василий когда-то считал следствием незнания языка, была у нее природной. Теперь она говорила по-русски чисто, но эта краткая, без прикрас прямота осталась прежней.
Он попытался возразить, когда она, присев на край кровати, стала кормить его шурпой – густым таджикским супом, – и даже забрал у нее ложку. Но руки плохо слушались его, и суп сразу же пролился на постель.
– Не стесняйся, Василий-ака, – сказала Манзура. – Ты заболел, как ребенок слабый сейчас. Выздоровеешь, будешь опять сильный мужчина.
Он улыбнулся простоте ее слов и открыл рот, с изумлением чувствуя, что его почему-то больше не стесняет и не раздражает собственная беспомощность. Закончив его кормить, Манзура вытерла ему губы белоснежной салфеткой – где она только ее взяла у него такой не было точно, – а другой такой же салфеткой вытерла ему лоб, по которому во время еды снова заструился пот.
Он думал, что уснуть теперь не сможет – ведь проспал целый день! – но глаза закрылись сами собою, в голове поплыл туман, и Василий не заметил, как уснул снова.
Так, в чередовании сна и странного бодрствования, тоже похожего на сон, он провел неделю. Ему казалось, что Манзура не отходит от него ни на минуту и ни минуты не спит. Во всяком случае, когда бы он ни открыл глаза, она была рядом: наливала из кастрюльки в касу суп, приготовленный в общей кухне на примусе, или заваривала зеленый чай в расписном чайнике, или вышивала. Василий спросил, когда же она спит, и она ответила:
– Ты спишь, и я сплю. Вот здесь, на курпаче. – Она показала на расстеленное в углу одеяло, которого он не замечал. – Потом знаю: скоро проснешься. И я тогда просыпаюсь.
– Знаешь, когда я проснусь? – удивленно переспросил он.
– Да, – кивнула Манзура. – Всегда знаю. – И, предупреждая очередной вопрос, добавила: – Я в отпуск пошла, на работу не надо.
