– Безусловно, – кивнул он. – Вам можно позвонить в Москве?
– Нет. Мне просто некуда будет звонить, – объяснила она, сообразив, что ответ прозвучал слишком резко, а он совсем не заслужил такой неожиданной резкости.
Она сказала чистую правду: ее телефон остался в номере. Лола засунула его под подушку, второпях забыв даже выключить, и там он, наверное, разрывался сейчас от звона.
– Тогда, может быть, вы мне позвоните? Куда вам номер записать? Только не говорите, что так запомните, – предупредил Иван. – Я знаю, зачем это говорят, – сам говорил неоднократно. Лучше запишу.
– Вот сюда.
Лола открыла сумку, достала мятую обертку от жвачки, которая случайно оказалась во внутреннем кармашке.
«Жалко мне, что ли? – подумала она. – Пусть записывает».
Номер был длинный – мобильный.
«Дома, значит, жена, – догадалась Лола. – Звонки от посторонних женщин нежелательны».
Да, собственно, ей и не было дела до его жены.
«Хватит с меня экзотики, – подумала она. – И любителей прекрасного тоже хватит. Хоть олигархов, хоть космонавтов – один черт».
– «Шевардин Иван Леонидович», – прочитала она. – А меня зовут Елена Васильевна.
– Я думал, Лола, – удивился он.
– Сокращенно Лола. Но телефона все равно нет, так что это неважно.
– Жаль, – сказал он.
По его лицу было видно, что ему действительно жаль. Даже очень.
– Иван Леонидович, можно вас попросить? – спросила Лола.
– Можно! – оживился он.
– Если кто-нибудь вдруг станет вас обо мне расспрашивать, скажите, что последний раз видели меня за общим столом.
– Скажу, – кивнул Иван. – Лена… Лола… А деньги у вас есть? Вам же, наверное, на самолет надо, и до аэропорта еще… Аэропорт в Тивате, часа два ехать. Это я набиваюсь на продолжение знакомства, – торопливо объяснил он. – Вы же захотите вернуть мне деньги. Или давайте, я вас не до ворот, а до аэропорта провожу?
– Не беспокойтесь, я доберусь до аэропорта, – улыбнулась она. – Спасибо, Иван Леонидович. Знакомство с вами – одно из лучших в моей жизни. Но провожать меня не надо, даже до ворот. Я сама.
Лола взяла сумку, кроссовки и, не оборачиваясь, пошла по пляжу босиком – к крепостной стене, от которой начинался перешеек, соединяющий остров с материком. Песок чуть-чуть скользил под ногами, и, может быть, в нем была бирюза, голубая и зеленая. И это было красиво.
Как только она об этом подумала, песок погладил ее ступни так же доверчиво, как когда-то на Кафирнигане. Хотя это был совсем другой песок.
– Совсем ты, хлопче, с глузду зъихав! – Тарас Григорьевич перешел на украинский – наверное, от волнения. – А если б не понадобилось тому дехканину в Калаихум, а если б ишак над тобой не встал? Ушел бы на тот свет, ни за что б молодую жизнь отдал!
От последних слов Василий вздрогнул.
– Хоть про это не напоминайте, – мрачно сказал он.
Отдать жизнь из-за того, что над тобой, замерзающим, не остановился ишак, было бы, конечно, глупо и стыдно. Но разве не сплошной глупостью и стыдом была теперь сама его жизнь? Вот здесь, в тыловом городе, где время остановилось, превратившись в две мысли – о войне и о Елене… Обе эти мысли были безысходны. Война и Елена были отделены от него одинаково; то, что между ним и войной лежали пространства огромной страны, а между ним и Еленой – непроходимые от снега горные дороги, ничего не значило.
Умом он понимал, что его решение идти пешком из Калаихума, до которого он добрался на редких попутках, к золотому руднику было не чем иным, как непристойным мальчишеством. Но ничего не мог с собой поделать: расстояние, отделяющее его от Елены, было все-таки преодолимо. Если бы преодолимо было расстояние, отделяющее его от фронта, он ушел бы и туда. Но бежать на фронт он не мог. Даже не потому, что это было бы по-мальчишески глупо, а потому что быстро кончилось бы трибуналом: геологическая разведка урановых руд считалась воинской службой, и бросить ее по собственному желанию было невозможно. А дойти пешком до горной базы Памирской экспедиции было все-таки возможно, хотя бы физически. Во всяком случае, ему так казалось.
Но оказалось, что невозможно и это.
Василий понял, что замерзает, когда ему стало тепло. Вернее, когда все ему стало безразлично… Ледяной ветер перестал пронизывать до нутра; он уже не чувствовал его каждой косточкой, а только слышал его вой и в этом вое – позванивание мелких льдинок. Стылое онемение как будто бы растворилось и исчезло где-то внутри, сменившись медленным теплом. Ноги еще двигались, но, взглянув на них спокойным, словно со стороны, взглядом, Василий понял, что двигаются они на месте – просто скользят по выступающим из-под снега одиноким камням, которые он считал дорогой. А потом и скользить перестали – колени подогнулись, и, испытывая одновременно облегчение от того, что можно наконец отдохнуть, и стыд за это облегчение, Василий упал на снег.
