Инна сразу же села к компьютеру и стала проверять почту. Она тоже переписывалась с десятком американских девчонок, с которыми познакомилась, когда приезжала с мамой к отцу во время его подготовки к полету на Международную космическую станцию. Американцы трепетно относились ко всему, что связано с семьей, поэтому Лида с Инной жили у него долго. И не мог же он сказать, что ему это совсем не нужно. Тем более что им обеим понравилось в Америке. Лида быстро заговорила по-английски – оказывается, ходила перед поездкой на какие-то курсы – и с удовольствием погрузилась в американский быт. А для Инны было, конечно, хорошо увидеть, как разнообразен мир, вовремя – в самой ранней юности. Может быть, это сделает ее сознание как-то шире, свободнее; так он думал.
Ему стало неловко оттого, что не привез домой вино. В самом деле, мог бы оставить хоть пару бутылок. Лида распила бы их с соседкой и похвасталась бы ими как своим семейным достижением. Вот, муж привез вино, не поленился, вез из-за границы. «Сердечное вино».
Это воспоминание пришло совсем уж некстати; Иван даже головой покрутил, отгоняя его.
– Я вам сережки привез, – вспомнил он. – Из перламутра.
Сережки он купил в Будве, прямо у старинной крепостной стены, где торговали самодельными сувенирами. Уже потом, на острове Святого Стефана, он случайно обнаружил магазинчик, в котором продавались не простенькие кустарные поделки, а какие-то полупрозрачные, легче воздуха, платки и шарфы с воздушными же узорами. Это было красиво. Но деньги у него кончились.
– Пап, ну что я, цыганка, такое носить? – скривилась Инна, разглядывая сережки – круглые, серебряные, переливающиеся сине-фиолетовыми перламутровыми вставками. – Я же тебе сто раз говорила: ничего мне не покупай, ты не понимаешь, что нужно!
Он действительно не понимал, что нужно. Сережки были явно не нужны, но он на это даже не обиделся. Все-таки он покупал их как-то совсем равнодушно – надо же было что-нибудь привезти в подарок, а они сразу подвернулись под руку. Потому и нечего было обижаться, что сережки не понравились дочке и, конечно, не понравятся жене.
– Все-таки итальянские купил? – поморщилась Лида, заглянув в пакет, который он оставил в прихожей. – До чего ты упрямый, Шевардин, просто невыносимо!
– С колосками не было.
Начинался обычный вечерний разговор – пустой, ненужный, как он подозревал, даже Лиде, а уж ему-то ненужный безусловно. В этих разговорах было даже неважно, хвалила она его, упрекала или просто сообщала ему о чем-нибудь, – все было тускло, пусто и глупо. Он совершенно не понимал, почему это так. То есть почему Лида способна говорить только о мелких подробностях жизни, это он понимал прекрасно. Вернее, просто знал, что она от роду такая, и было уже даже неважно, почему, по какому генетическому закону это так, а не иначе. Он не понимал другого: почему его вгоняют в такое глубокое уныние разговоры с нею?
Шевардин не считал себя какой-то особо возвышенной личностью, которой интересны только высокодуховные беседы. Он прекрасно находил общий язык с людьми, которые ни о чем духовном вообще понятия не имели. Да он и со всеми людьми легко находил общий язык – американцы поражались результатам его тестов на психологическую совместимость. А однажды, кстати, поразились, когда он показал, как можно ответить на один такой тест, результат которого определялся с помощью специальной сетки. Сетка накладывалась на заполненный бланк, и по числу положительных ответов, появившихся в прорезных окошечках, выводился коэффициент чего-то. Он просто поставил плюсы напротив всех ответов подряд – и результат в окошечках, конечно, получился стопроцентный. Тогда американский психолог впечатлился русской сообразительностью, но сказал, что результаты других тестов, гораздо более изощренных и проверяемых компьютером, который смекалкой не обманешь, у Ивана почти такие же.
И подробности жизни волновали его чрезвычайно, и мелкие тоже. Жизнь вообще будила его воображение разнообразием своих подробностей, он замечал многое, на что другие не обращали внимания. Ведь когда-то и Лида привлекла его даже не самой своей безусловной красотой, а вот именно едва уловимыми нюансами этой красоты: тем, что волосы у нее цвета липового меда, и такого же цвета глаза – они каким-то загадочным образом темнели не от радужки к зрачку, а наоборот, и потому казалось, что в глазах этой девушки зажжены два фонарика, и фонарики эти таинственно мерцают…
И почему же ему становилось так тоскливо именно от тех подробностей, которые она обрушивала на него каждый вечер, проводимый вместе? Он не понимал.
Ему ведь было все равно, какие макароны есть; он купил итальянские вовсе не из упрямства. Упрямства у него тоже, конечно, хватало, но ему было к чему это упрямство прилагать и без макарон.
– И деньги ты любишь швырять на всякую ерунду, – продолжала Лида. Она говорила как будто не ему, а себе самой. – А Инке, между прочим, сапоги приличные нужны. Пятнадцатый год пошел, взрослая девица. Что ей, с рынка одеваться, как мне?
– Ты надеешься сэкономить на макаронах? – спросил Шевардин.
