Не успело еще изгладиться в Киеве зловещее впечатление казни Осинского*, Брандтнера* и Антонова*, как русские палачи поспешили обагрить эшафот кровью трех новых мучеников. 14 июля назначена была казнь Осипа Федорова[206], Горского* и Бильчанского*. Рано утром во двор тюремного замка въехала колесница, на которой должны были везти осужденных на место казни. Все в тюрьме в эту ночь не спали; из решетчатых окон выглядывали бледные и грустные лица заключенных, там и сям слышался прерывистый разговор – это заключенные обращались с последним приветом, с последним словом любви к осужденным товарищам. Минута была мрачная и торжественная, сердца остающихся сжимались мучительной тоскою, а осужденные были бодры, почти веселы и старались утешить своих друзей. Но вот послышался стук отпираемых замков, все стихло в немом ожидании. Осужденных вывели на двор и поспешно усадили в колесницу, привязав им на гpудь по большой черной доске, на которой белыми буквами было написано: «государственный преступник». Когда окончилась эта церемония и колесница тронулась к воротам замка, осужденные крикнули товарищам: «Прощайте, друзья, не горюйте; пусть наша смерть будет залогом лучшего будущего для вас!» «Прощайте, прощайте!» – раздались в ответ голоса из тюрьмы, в которых слышались подавленные рыдания. Дорогой от тюрьмы до места казни Федоров и Бильчанский обратились с речью к народу, в которой объясняли, что казнят их не за преступления, а за то, что они любили народ и боролись за него. Едва прозвучал голос осужденных, как Гюббенет[207] приказал бить в барабан, а казаки старались раздвинуть толпу, громадною массою теснившуюся вокруг колесницы. Однако барабанщику не удалось заглушить громкие голоса говоривших; видно, и у него не легко было на душе: ударит раз, другой – и смолкнет, не будучи в силах продолжать. Заметив это, барабанщика заменили горнистом, но и это не много поправило дело. Так, медленно подвигаясь, колесница доехала до места казни, где посреди громадной площади, запруженной народом, возвышались три виселицы. Твердыми шагами взошли осужденные по ступеням эшафота, и, когда палач готовился набросить им на головы белые капюшоны, Бильчанский, подбросив вверх свою шапку, вскричал: «Да здравствует революция, да здравствует бедный народ!» и эхо громко повторило его возглас по всем концам площади. […]
ОДЕССА
С приездом в Одессу генерал-губернатора Тотлебена* немедленно начались так называемые «мероприятия», первой жертвой которых явилась одесская пресса. Во всех редакциях были произведены обыски, обязали их уведомлять полицию об именах и занятиях их сотрудников, а также и об образе жизни их до вступления в редакцию. Одновременно с этим начался ряд арестов и административных высылок. Число лиц, высланных из Одессы, доходит до 60. […]
Вот еще факт, вполне дорисовывающий картину. Некто Сомов*, недавно приехавший из Курска в Одессу, подвергся почему-то самому докучливому полицейскому надзору: шпионы буквально ходили за ним по пятам, и вот однажды, когда он гулял по приморскому бульвару, где по вечерам обыкновенно так много народу, что в толпе очень легко скрыться, шпионы, боясь потерять его, кликнули жандармов и велели арестовать его. Жандармы предложили Сомову следовать за ними, но тот отказался идти добровольно и, возмущенный подобной наглостью, обратился к публике с речью, в которой указывал ей на безысходность положения всякого русского гражданина при современной разнузданности полицейских властей. Едва он успел сказать это, как на него накинулись жандармы и, осыпая всевозможными оскорблениями, потащили с собой; когда, наконец, он был привезен в тюремный замок, то тело его было покрыто синяками, а одежда буквально изорвана в клочки; там, избитого, полуживого, втолкнули его в грязную каморку, где не было даже тюфяка, чтобы лечь. Нервное потрясение, испытанное им после всех перенесенных оскорблений, было так сильно, что он в ту же ночь решился покончить с жизнью. Не имея под рукой никаких более удобных средств к исполнению своего намерения, он сжег себя при помощи тюремной керосиновой лампы.
Как ни ужасна картина этой смерти, но еще более потрясающее впечатление производит казнь трех новых жертв русского деспотизма, публично совершенная в Одессе 10 августа. Не в первый раз видим мы, с какой геройской твердостью умирают наши товарищи, но фигура Лизогуба* носит на себе какую-то особенную печать нравственного величия. Какая сила самоотвержения, какая глубокая вера сквозит в этой безмятежной улыбке, которая озаряет его лицо во все время пути к месту казни, и сколько теплой любви слышится в его последних словах утешения, обращенных к товарищам, сидевшим рядом с ним на позорной колеснице! […] Давно уже человечество не видало подобного. Картина последних казней невольно переносит наше воображение в эпоху первых христианских мучеников, и недаром Лизогуб, Чубаров* и Давиденко*, отказавшись от последних напутствий священника, взяли все-таки из его рук крест и поцеловали его, как символ, воплощающий в себе страдание человека за идею…
