[…] Мы все работали с мало или совсем незнакомыми нам лично людьми, и сближение определялось часто одним иногда названием «социалист» с прибавлением «революционер». И это служило достаточным ручательством близости, родства, готовности товарища пойти на всякого рода жертвы. Но жить вместе в условиях конспиративной квартиры с никогда не виданным человеком вызвало необходимость отнестись с большой осторожностью к созданию семьи-фикции. Порой случались категорические отказы селиться вместе с чужим и казавшимся чуждым человеком, хотя бы и радикалом. Из чувства предосторожности мы выразили желание раньше оборудования квартиры встретиться с будущим нашим хозяином. Мы шли с Лилой[326] на смотрины, как на первый пробный экзамен, в приподнятом настроении, преувеличивая несколько действительность. Лилочка, как более молодая, экспансивная, торопясь и волнуясь, все приставала с вопросами: «Какой он – добрый, умный, серьезный?.. Откуда пришел он?..» Фантазия не оставляла нас в продолжение всего пути, ведшего нас к совсем неизвестному человеку; мы строили различные догадки, многочисленные предположения насчет предстоящего свидания. Но встреча с Н. И. К[ибальчичем]* вышла довольно сухой, сдержанной, с коротким обменом мнений по поводу устройства квартиры и количественного состава работников. И мы не только не познакомились дружески, как одной веры и одной мысли люди, но вынесли к нашему замкнутому будущему хозяину не вполне доброе отношение. Правда, солидный по виду Н. И. казался много старше своих лет, и это внушало с нашей стороны почтительное к нему чувство. Он был среднего роста, не очень сильного сложения, черты лица были тонки и правильны; но излишне разлитая бледность, без сменяющейся нервной подвижности, придавала его физиономии какой-то неприятный вид безжизненности, оттенок равнодушия ко всему. Спадавшие на высокий лоб пряди темных волос, прямых, как ледяные сосульки, создавали на лишенном подвижности лице выражение тупости, полного небытия. Изредка, впрочем, его прекрасные, голубые глаза внезапно вспыхивали, смягчая и скрашивая вялость лица.
«Вот так хозяин! Степка-растрепка… Жить и работать доведется в условиях сложных, требующих большой осмотрительности, порой быстрой находчивости… Все же любопытно!» – выпаливала на обратном пути Лила свои заключения. […]
Действительность показала, как наивна была попытка в течение одной встречи понять и узнать сложную и замкнутую натуру Н. И. Это внешнее впечатление, производимое в первый момент Н. И. Кибальчичем, многих приводило к несправедливым о нем суждениям, в чем, однако, не было ни правды, ни вдумчивого понимания его индивидуальных особенностей. Это ошибочное о нем представление возникало потому, что он был чужд обычных шумных, энтузиастических порывов. Но Н. И. не был пессимистом в вульгарном смысле этого слова, хотя и иллюзий, присущих большинству тогдашней молодежи, у него, действительно, не было; однако, в его словах светилась надежда. Мучительно перестрадав период жесточайшей реакции и продолжительного одиночного заключения, он в редкие моменты, как бы переполненный горечью, говаривал, что у него является иногда желание бросить зажженную спичку у пороховой бочки. […]
В нашей типографской работе Н. И. не принимал ни малейшего участия. Уходя из дому в 10 часов утра с портфелем под мышкой, в изрядно поблекшем цилиндре, он обычно возвращался поздно вечером, в редких случаях – к обеду. В своей комнате он занимался много, упорно. Его очень занимал тогда новый тип воздушного двигателя. Он заглядывал изредка в нашу рабочую комнату, но не для помощи, а, вернее всего затем, чтобы ослабить немного напряженную работу мысли, расправить вечно согбенную над книгами спину. Иногда он едва-едва касался своего прошлого продолжительного сидения в тюрьме, знакомства в ней с уголовными типами из «шпаны». По мере продолжения нашей совместной жизни Н. И. все более и более к нам приближался, и мы стали его больше понимать, свыкаться с этим своеобразным человеком, медлительным философом. Ему были чужды мелочность, обывательщина, кичливость своими знаниями. Всегда спокойный, меланхоличный, он вдруг оживал до неузнаваемости при каждом посещении нашей квартиры В. Н. Фигнер, делаясь веселым, разговорчивым. […]
В обновленной типографии хозяином и фиктивным главой семьи сделался Михаил Федорович Грачевский* (не могу вспомнить, под какой фамилией мы жили в ней), человек в революционной работе не новый, уже испытанный, изрядно надорванный долгим бесплатным приютом заботливого правительства и мыканьем по белу свету. […]
