После казни Кибальчича, вторым был казнен Михайлов, за ним следовала Перовская, которая, сильно упав на воздух со скамьи, вскоре повисла без движения, как трупы Михайлова и Кибальчича. Четвертым был казнен Желябов, последним – Рысаков, который, будучи сталкиваем палачом со скамьи, несколько минут старался ногами придержаться к скамье. Помощники палача, видя отчаянные движения Рысакова, быстро стали отдергивать из-под его ног скамью, а палач Фролов дал телу преступника сильный толчок вперед. Тело Рысакова, сделав несколько медленных оборотов, повисло также спокойно, рядом с трупом Желябова и другими казненными.
В 9 часов 30 минут казнь окончилась; Фролов и его помощники сошли с эшафота и стали налево, у лестницы, ведущей к эшафоту. Барабаны перестали бить. Начался шумный говор толпы. […]
В начале одиннадцатого часа войска отправились в казармы; толпа начала расходиться. Конные жандармы и казаки, образовав летучую цепь, обвивали местность, где стоял эшафот, не допуская к нему подходить черни и безбилетной публики. Более привилегированные зрители этой казни толпились около эшафота, желая удовлетворить своему суеверию – добыть «кусок веревки», на которой были повешены преступники.
Я присутствовал на дюжине казней на Востоке, но никогда не видал подобной живодерни. […]
Кибальчич и Желябов очень спокойны. Тимофей Михайлов бледен, но тверд. Лицо Рысакова мертвенно бледно. Софья Перовская выказывает поразительную силу духа. Щеки ее сохраняют даже розовый цвет, а лицо ее неизменно серьезное, без малейшего следа чего-нибудь напускного, полно истинного мужества и безграничного самоотвержения. Взгляд ее ясен и спокоен, в нем нет и тени рисовки…
В ночь на 3-е апреля (день казни Перовской, Желябова и др.) я был арестован на квартире у одних своих знакомых, к которым явились с обыском. Обыск длился целую ночь. […] Меня уже утром 3 апреля привезли в один из участков Васильевского острова. Тут мне пришлось долго дожидаться в конторе за отсутствием начальствующих лиц. Здесь из разговоров служащих я узнал, что в это утро совершается казнь над осужденными по делу 1-го марта. Эта весть, несмотря на то, что она не была неожиданностью, как-то придавила меня. Это была первая для меня казнь людей, которых я знал лично и притом еще так недавно. И каких людей! Несколько часов ожидания я провел в каком-то полуоцепенении. Только после 12 часов начали собираться околодочные и другие чины, возвращаясь с казни, при которой они присутствовали в наряде почти в полном наличном составе. Подходившие собирались в кучку и рассказывали друг другу виденные ими эпизоды про аресты и, по-видимому, не единичные, произведенные в толпе, про несколько случаев обморока с дамами и т. п. Все служащие и полицейские чины столпились вместе, слушая эти рассказы. […]
С каким-то болезненным любопытством прислушивался я к отдельным доносившимся до меня фразам. И особенно поразил меня один полицейский – околодочный или что-то повыше. Он пришел одним из последних, сильно взволнованный и бледный. Из долетевших до меня отдельных фраз его рассказа было видно, что он находился вблизи самого эшафота.
«Вы представьте себе, – почти громко крикнул он, – вот так женщина! Ведь сама оттолкнула скамейку и затянула на себе петлю».
Эта фраза как-то особенно поразила меня и, в устах полицейского свидетеля казни, показалась мне своего рода апофеозом. […]
[…] В официальном отчете о казни есть существенный пропуск и несколько характерных неверностей. Полагаю, что читатели «Былого» заинтересуются ими. За точность передаваемого ручаюсь, так как видел все своими глазами, а не говорю с чужих слов. […]
Вторым был повешен Михайлов. Вот тут-то и произошел крайне тяжелый эпизод, вовсе не упомянутый в отчете: не более как через одну-две секунды после вынутия ступенчатой скамейки из-под ног Михайлова, петля, на которой он висел, разорвалась, и Михайлов грузно упал на эшафотную настилку. Гул, точно прибой морской волны, пронесся по толпе; как мне пришлось слышать потом, многие полагали, что даже по закону факт срыва с виселицы рассматривается как указание свыше, от Бога, что приговоренный смерти подлежит помилованию; этого ожидали почти все.
