Вся ее жизнь – сплошная жертва… она умела любить. Не забуду я нашу встречу в Киеве. Квартира Геси Гельфман служила нам для письменных сношений и для встреч. Когда летом 1875 года я проездом из Одессы в Москву и Тулу зашла в Киеве на квартиру Геси Гельфман, ее не было дома. Мне пришлось долго ждать, я была очень утомлена с дороги и хотя с Гесей совсем еще не была знакома, но с простотой и доверчивостью молодости, прилегла к ней на постель и заснула. Не знаю, долго ли я спала, но я проснулась от поцелуя. Вся охваченная еще сном, я открыла глаза. Надо мною наклонилась молодая кудрявая женская головка, приветливая и улыбающаяся, сияющая неимоверной добротой. «Вы Гельфман?» – спросила я. «Да, я – Гельфман, я долго смотрела на вас, – продолжала она, – на ваше спокойное, спокойное лицо, и я полюбила Вас сразу и не удержалась – поцеловала». Мы стали с тех пор друзьями. Она впоследствии рассказала мне всю свою жизнь. Она дочь зажиточного еврея-фанатика, жившего в городе Мозыре; отец не дал ей никакого образования, и она всем обязана себе, своей энергии. 17-летней девочкой, отец, не спрашивая ее, решил выдать ее замуж. Ей приготовили приданое; свадьба назначена была на завтра; старые женщины хотели уже взять ее, чтоб проделать над нею отвратительные обрядности, требуемые старым еврейским обычаем, но в ней возмутилась стыдливость, она решилась бежать. Заручившись содействием какой-то русской подруги, она ночью бежала к ней, захватив свои драгоценности, а потом перебралась в Киев, где поступила на акушерские курсы, чтоб жить честным трудом. В Киеве она сблизилась с прогрессивной молодежью и познакомилась в 1875 г. с одним из членов организации лиц, осужденных по процессу 50-ти, с Александрой Хоржевской* (кончившей дни самоубийством в Сибири), а потом и со мной. Я не стану рассказывать ее дальнейшую судьбу, она общеизвестна. Арестованная вместе с Саблиным (покончившим с собой), […] она была присуждена к смертной казни, и только беременность отсрочила эту казнь и обрекла ее на другую, более ужасную, которой нет имени. Пять месяцев томилась она под угрозой казни и только перед самыми родами ей объявили помилование. Они дали ей родить ребенка, но обставили этот ужасный акт такой пыткой, пример которой не знала история: ее перевели для родов в Дом Предварительного Заключения, дали ей там довольно большую камеру, но в камеру поставили несменяемых часовых. Не одну женщину, и не бывшую в таком положении, свели с ума бессменной стражей в тюремной камере; этому приему обязана своим умопомешательством, например, Елизавета Оловенникова. Какие муки пережила несчастная Геся Гельфман, это не под силу воображению даже средневекового палача. Она с ума не сошла, организм ее был слишком крепок, она родила живого ребенка, она смогла даже дать ему грудь. Ребенок был ее, никакой закон, охраняющий материнское право даже в каторжнице, не мог отнять его; но кто думал в то время руководствоваться законом! Через несколько дней у Геси Гельфман отняли ночью ребенка и на утро свезли в воспитательный дом и бросили там, не взяв ни номера ни квитанции; между тем многие предлагали взять на воспитание этого ребенка. Мать не выдержала и очень скоро умерла. Так кончила жизнь Геся Гельфман, бежавшая из дома отца, возмущенная старым обычаем, возмущенная попранным правом женщины, чтобы погибнуть жертвой неслыханного насилия над чувством женщины, человека и матери.
Подробности последних дней ее жизни я узнала в 1882 г. от надзирательниц Дома Предварительного Заключения и от прокурора, к которому я тогда, уже арестованная, обратилась с просьбой дать мне на воспитание ребенка Геси Гельфман; прокурор сказал мне, что ребенок в воспитательном доме, и о его судьбе никому ничего неизвестно, а женщины дополнили вышеописанные подробности.
Я понимаю, что врага, в особенности врага, борющегося с оружием в руках, можно убить, уничтожить, но подвергать его пытке, губить его ни в чем не повинное дитя, это, это уже не по-христиански, – могла бы сказать и вероятно думала в свои последние минуты жизни еврейка Геся Гельфман…
Прокламация в связи с казнью первомартовцев (4 апреля 1881 г.)
3 апреля между 9 и 10 часами утра на Семеновском плацу в Петербурге приняли мученический венец социалисты: крестьянин
Суд над мучениками творили царские сенаторы, приговор диктовал император Александр III, он же и утвердил его.
Итак, новое царствование обозначилось. Первым актом самодержавной воли Александра III было приказание повесить женщин. Не выждав еще коронации, он оросил престол кровью борцов за народные права.
Пусть так!
