Несмотря на связанные руки, на саван, стеснявший его движения, и на башлык, мешавший видеть, Михайлов поднялся сам и лишь направляемый, но не поддерживаемый помощниками палача, взошел на ступеньки скамейки, подставленной под петлю палачом Фроловым. Последний быстро сделал новую петлю на укрепленной веревке и через 2–3 минуты Михайлов висел уже вторично. Секунда, две… и Михайлов вновь срывается, падая на помост! Больше прежнего зашумело море людское! Однако палач не растерялся и, повторив уже раз проделанную манипуляцию с веревкой, в третий раз повесил Михайлова. Но заметно было, что нравственные и физические силы последнего истощились; ни встать, ни подняться на ступеньки без помощи сотрудников Фролова он уже не мог.
Медленно завертелось тело на веревке. И вдруг как раз на кольце под перекладиной, через которое была пропущена веревка, она стала перетираться, и два стершиеся конца ее начали быстро и заметно для глаза раскручиваться. У самого эшафота раздались восклицания: «Веревка перетирается! Опять сорвется!» Палач взглянул наверх, в одно мгновение подтянул к себе соседнюю петлю, влез на скамейку и накинул петлю на висевшего Михайлова. Таким образом, тело казненного поддерживалось двумя веревками. […]
Весь этот эпизод в официальном отчете пропущен, вероятно, умышленно. […]
Остается исправить еще одну неточность официального отчета: на эшафоте поцелуями простились не только Желябов и Михайлов с Перовской, но и все осужденные друг с другом, и одна только Перовская отвернулась от Рысакова, когда он потянулся к ней. Такое же враждебное отношение к Рысакову выказывала Перовская и во время судебных заседаний. Подсудимые вводились в зал поочередно, причем позже входившие обменивались рукопожатиями с ранее прибывшими; не было этого приветствия только между Рысаковым и Перовской, которая демонстративно отворачивалась от него.
[…] Преступники пробовали во всеуслышание кричать народу о перенесенных мучениях, произведенных над ними в промежуток между «справедливым» судом и казнью. Но только одному несчастному Рысакову удалось произнести ужасающие по лаконизму слова: «нас пытали!». Барабанный бой прекратил дальнейшее; этого мало. Правительственные опричники, бывшие при пытке, и те не выдерживают зрелища ее: они болеют, с ними делаются галлюцинации, бред; они невольно рассказывают о всем виденном, знакомя общество с закулисной стороной пресловутого гласного суда.
Мы – мирные жители. Мы не принадлежим ни к террористам, ни просто к революционерам. Мы обыкновенные люди с обыкновенными человеческими чувствами. Но мы возмущены до глубины души тем, что творится в мрачных недрах наших казематов с политическими преступниками.
Обращаемся к россиянам с вопросом: имеет ли правительство право так нагло обманывать все государство, целые 90 миллионов, выставляя с казового конца законный, гласный суд и пряча под полой кнут, тиски, колодки, дыбы и прочие адские орудия насилия человеческой личности?..
У русского народа есть пословица: «лежачего не бьют». Народ не создает попусту своих пословиц, и он строго блюдет их. Но правительство наше не хочет знать ничего. В своей злобе оно попирает в грязь и народную мудрость, и христианские начала. Оно не довольствуется приговорами к виселице, его не удовлетворяет отнятие жизни. Ему, как бесноватому юродивому, нужна кровь, крики, раздробленные члены. И оно неистовствует… […]
Письмо адвоката А.А. Герке директору департамента полиции В.К. Плеве (28 июня 1881 г.)
