- Я пришел предложить тебе очень простой выход, - сказал я. - Тебе до смерти надоело проливать кровь и быть богом помешанной Катрин Тео. Разве не так? Посмотри, куда завела тебя умозрительная добродетель! Вскоре ты убьешь нас всех. Ты останешься один, ибо один умеешь быть добродетельным. Иная цель нужна. Я говорю о тебе, о тебе, не о Франции или другой выдумке, но о твоей душе. Ты веришь, что она бессмертна?
- Что ты предлагаешь, гражданин? - спросил Робеспьер. Он наклонился вперед и глядел на меня голодными глазами, улыбаясь тонкой усмешкой.
- Чтобы ты ушел отсюда со мной. Ты сменишь имя, исчезнешь. Мы пойдем по миру, как ходил Христос, и будем делать добро. Нам ничего не нужно. Мы не будем произносить речи или проповедовать. Пусть все идет своим чередом, а мы постараемся утешить мужчину, женщину или ребенка, которые нуждаются в утешении. Будем добры, будем им братьями. Не будем никого убеждать, будем идти той дорогой, которая нам открывается, и оставлять по себе доброе дело во имя Христово там и тогда, где это удастся. И все. Это самый простой замысел, делать людям добро в духе Божьем. Разве ты не убедился еще, что любой другой обречен на провал? Оставь все и следуй за мной. Помнишь?
- Почему ты пришел с такими речами ко мне и сегодня? - спросил он. - Разве ты не знаешь, что на моих плечах лежит забота о Франции, о ее спасении, о спасении всего мира! - Он вскочил и заходил по комнате. Флерио-Леско смотрел на него, раскрыв рот.
- Но ты помешанный! - бросил он мне. - Ты потерял близких. Ты аристократ, бывший граф.
- Это не так, гражданин. Ты знаешь, что еще до Революции я стал приходским священником. Я пришел к тебе, потому что ты искренний идеалист. Я вижу это. И ты заблуждаешься, ты избрал неверный способ помочь миру. Ты действуешь через государство и через учреждения. Ты провозгласили разум своим божеством. Узнай же, что приближает людей к Богу. Ты знаешь. В глубине души, ты знаешь!
Он яростно взмахнул рукой, но я продолжал.
- Ты можешь покончить с этим одним махом, гражданин. Есть путь добра и спасения. Я нашел его. Я живу им и он во мне. Идем! Пусть Республика расцветает, как может. Царствие Божье сразу за дверью. Оставь Робеспьера здесь, брат мой, и пойдем вместе.
Многие, с кем я говорил так, мсье, удивлялись. Сквозь все их притворство и сквозь все их изумление я говорил с ними. Они видели, что перед ними открывается путь. По правде говоря, большинство людей хоть когда-нибудь об этом думали. Но они слишком любят мир. Они дорожат своей ущербностью. Благоразумие убеждает их не рвать цепи, связывающие с чем-то ощутимым. И они цепляются якорем за скалу, о которую их разобьет, когда жизнь отхлынет. Так было и с Робеспьером. В какую-то минуту он увидел, он вспомнил, он посмел надеяться. Потом лицо его исказилось. Я думал, он на меня кинется.
Мсье, если бы Флерио-Леско не расхохотался, меня бы гильотинировали. Я верю, что он был добрый человек. Его смех спас мне жизнь.
- Довольно, гражданин, - сказал он, - выстави этого дурачка за дверь. "Покончи одним махом", как он сказал. Нам некогда пререкаться с полоумным приходским святым. Садовая голова! - заорал он. - Огородная! - Он сделал вид, что столкнул меня с лестницы. Я видел, что тиран стоит наверху с тем же листком в руке. Я думаю, он смеялся впервые за несколько недель. Я действительно смешно падал по ступенькам. Но знаете, я и сейчас думаю - я был близок к победе. "Ты едва не убедил меня", говорили его глаза, и руки его дрожали. Однако Господь судил иначе. Я всего лишь предложил себя как орудие. Вы видели, как падре протянул руки и сказал, что ему дано было взрастить эту дивную лозу? Я тоже слышал. Ах, падре - поэт. Мыслью Божьей назвал он эту лозу. Да, лучше думать о себе, как падре думает о своих руках. Тогда вы увидите, как расцветает Божья мысль.
Он поглядел вверх, и лиловый отсвет проникающего сквозь листву солнца упал на его лицо.
Невозможно преувеличить впечатление, которое произвел на Антони этот рассказ. Он слышал, что мольба обращена к нему. Дело было не в том, что монах сказал, а в том, как он это сказал. Этот человек, безусловно образованный и светский, сознательно избрал простоту. Манеры аристократа и придворного превратились у него в благородную кротость, мудрое и бесстрашное смирение. В нем была легкость, идущая от уверенности, которая не раздражала. Просто видно было, что он в ладу с собой и со всем миром. За этим угадывалась спокойная страстность и в то же время скрытые возможности.
