- Что, жариться на солнцепеке ради корзины глупых рыбех, которую можно купить на песо! - вскричал Карло в неподдельном ужасе. - Я предпочитаю свою веранду и патио. Но вы идите, мой мальчик. Не позволяйте мне себя отговаривать. Возьмите мою шляпу из пальмовых листьев. Adios, - воскликнул он с кислой миной снимая головной убор и надевая взамен полученную от Антони шляпу из итальянской соломки, которая оказалась ему мала. - Удачи. На обед будет черепаха, - крикнул он, оборачиваясь. - Хватит на двоих. Не вздумайте приносить рыбу!
- Золотое сердце, - сказал падре, с сожалением провожая взглядом удаляющегося Чибо. - Какая жалость, что он отравляет себе душу жалкими домыслами рассудка. Но, простите, сеньор, я надеюсь, вы истинно верующий?
- Я воспитывался в монастыре, падре, - сказал Антони, заминая разговор. Сохранил ли он веру? Он нащупал в кармане ключ от cундучка... там она заперта... надежно?
- Вот и хорошо, - сказал отец Траян, словно одно логически вытекало из другого. - Идемте, я покажу вам, где мы ловим рыбу.
Они пошли по узкой вьющейся тропке к мысу.
- Взгляните! - вскричал падре, останавливаясь на небольшом пригорке. - Взгляните! Отсюда как раз видно!
Казалось, облако опустилось на прибрежный песок и скрыло от глаз оконечность мыса. Оно походило на розовую рассветную дымку, оторвавшуюся утром от облачной гряды и зацепившуюся за выступ суши.
- Ума не приложу, что это такое, - сказал Антони.
- Идемте быстрее, - отозвался довольный отец Траян. - Это стоит посмотреть. Самая удивительная вещь на острове, как мне представляется.
Тропинка углубилась в заросли тропического папоротника и вдруг вывела на берег, к сохнущей на песке рыбачьей лодке. Здесь вдоль низкого обрыва, раскинувшись во все стороны, цвела и пламенела исполинская бугенвиллия. Она лезла вверх по источенным ветром колоннам кораллового известняка, оплетала кусты и деревья, но, кроме того, вилась по палубным бимсам и ребрам корабельного остова. Этот остов, лишенный обшивки и до половины ушедший в песок, образовывал величественную беседку. Под ней были скамейки и даже груда камней с разложенной для починки и просушки рыбачьей сетью. От гладкого белого песка, слагающего природный пол беседки, торжественная органная нота цветущей лозы отдавалась царственным свечением, божественно гармонирующим с плотным полумраком.
Дальше в беседке царил пятнистый сиренево-киноварный сумрак, переходящий у входа, там, куда проникал блеск воды, в лиловатое мерцание, которое и разглядеть можно было, только заглянув внутрь. По бокам блики терялись в бесцветной субстанции воздуха, но и там они продолжали мерцать, невидимые, но, похоже, электризующие. Во всяком случае явно из-за них у Антони по коже побежали мурашки. А может, они превращались в гудение. Невозможно было стоять под этой бугенвиллией и представлять ее в чисто зрительных образах. Она походила на приглушенные литавры; на непрекращающийся, далекий тропический гром.
Антони вдруг сообразил, что отец Траян смотрит на бугенвиллию его глазами. Ибо священник глядел на него, словно заплутав в выражении чуть бледного под загаром юношеского лица. Антони стоял, охваченный видением.
"Но кто бы не растерялся?" - думал он. - Здесь все, что я продумал и перечувствовал о Кубе, выражено единым словом! - вскричал он вслух.
- В этом лесу много таких невыразимых мыслей, сеньор, - тихо сказал падре, - но нет более прекрасной. Подумать только! Мне было дано взрастить и выпестовать ее своими руками! - Он простер руки, словно они не принадлежат ему, но одолжены, как инструменты. - Зайдите под лиственный кров и поглядите вверх. Даже небо кажется оттуда еще удивительнее. Я не могу сказать, что об этом думаю. Вы поймете.
Они вошли в беседку и преобразились. Антони оглядывался, не веря своим глазам. Здесь-то, в этой беседке, он впервые столкнулся с братом Франсуа лицом к лицу.
В дальнем конце, куда они поначалу не взглянули, сидел на куче рыбачьих сетей босоногий монах в бурой рясе францисканца. Ряса была бурой на солнце, но здесь, в кружевной тени, казалась цвета запекшейся крови. Увидев, что его обнаружили, монах встал и учтиво шагнул вперед. Он был осанист и даже величав, однако, стоило взглянуть на лицо, и ощущение заносчивости пропадало. В его чертах навечно запечатлелось то редкое выражение, которое возникает, когда деятельная доброта превратит следы пережитых скорбей в некую святую радость. Было видно, что этот человек способен сострадать пылко, глубоко и мудро.
"Хотел бы я знать, как может человек так выглядеть, - думал Антони. - Это не бездумная веселость".
- Ах, брат Франсуа, боюсь, мы помешали вам в вашем уединении, - сказал священник.
- Ничуть, падре, - отвечал брат Франсуа с улыбкой. - Увидев, что к вам пришли, я поспешил укрыться в своем любимом уголке. То был час, когда я предаюсь созерцанию, но он позади. Пора побыть с земными друзьями. Позвольте представиться.
Он выступил вперед и назвал себя с таким милым изяществом, что даже немного смущенный падре успокоился. Услыхав "мсье" вместо "сеньор", Антони ответил по-французски.
