- Видите, - говорил он, указывая на потолок, - они хотели вырвать любовь из рамок воображения и трогать своими бедными грязными руками. Однако она осталась недоступной. Наше несчастливое время желает комедий. Я когда-то писал об этом. Задолго до Революции, еще до того, как начал жить по-настоящему. Тогда "Полем и Виргинией" еще зачитывались. - Он вздохнул и с видом завершенности откинулся на неопрятные подушки.
- Ладно, я попробую оправдать свои литературные воззрения, в самом скором времени завершив их достойной развязкой. Если нет, mes amis, простите меня за хлопоты, которые я вам доставлю.
Его уже лихорадило. В его речи проскальзывали юношеские интонации. Он говорил скорее как солдат, чем как монах. Но это длилось совсем недолго. Он взглянул на кормовое окно, на белый след корабля и колеблемую белую линию горизонта. Пузырящуюся пену чуть позади корабля рассекала апокалиптическая акулья пасть, словно мрачная эманация бездонной пучины. Горячечному сознанию монаха представлялось, что акулий рот устроен для произнесения одного лишь слова "Голгофа". Он закрыл глаза. Когда он снова открыл их на закате и устремил расширенные от жара зрачки на алое светило, он успел увидеть в коротких сумерках все ту же акулу, но чуть ближе. Он содрогнулся.
- Такими были бы люди, сын мой, если бы Господь не научил их милости.
Это были его последние осмысленные слова, обращенные к Антони до того, как рассудок помутился от жара. Оставшиеся сознательные минуты он посвятил молитве.
"Если можно, да минет меня чаша сия... Но да будет..." бормотал он. Он жестом попросил закрыть окно. Хуан и Антони зажгли тусклую лампу. - "Пришли нам Утешителя, Отче. Где двое или трое собраны во имя Твое... Ты помнишь..." - После этого он разговаривал только с невидимыми собеседниками.
Однако так силен был в этом человеке дух, что даже в последующие дни беспамятства он заполнял собой не только Антони и Хуана, но и всю неряшливую, безвкусную каюту. Антони не мог бы объяснить этого словами. Впечатление было столь неуловимо, что его нельзя было вычленить, но при этом вполне осязаемо. Личность этого человека, словно высвобожденная лихорадкой, приводила обоих его сиделок в постоянное приподнятое состояние. Они стали свидетелями и до какой-то степени соучастниками того ликующего восторга, в котором, как они теперь поняли, брат Франсуа жил постоянно. Антони даже дивился, как до болезни тот ухитрялся внешне сохранять видимость полнейшего спокойствия.
Ибо то, что носил в себе брат Франсуа, было мощно, ярко и стремительно, как прядающий с неба на землю огонь. Однако оно отнюдь не было мгновенным. Оно оставалось, подобно следу от молнии перед зрачками. Оно не было эфемерным. Это было естественное состояние раскрытого человека. Антони теперь понимал, почему крепкое сильное тело брата Франсуа производило впечатление изнуренности. Вспомнил первую встречу в Регле, когда ему показалось, что лицо монаха светится изнутри. Может быть, он был тогда неправ, приписав это особенностям света и тени в беседке.
Как же удивительна та мягкость, которая держит в узде этот мощный сгусток энергии! Откуда берется способность уравновешивать и направлять его?! Не странно, что мир боится таких людей! Не странно, что все, от генерал-губернатора Кубы до философа Чибо всполошились! Ощутили ли они присутствие зародышевого пузырька молнии? Положим, эта сила вырвется и озарит общество - что тогда? Антони сидел рядом с монахом, умиравшим в постели убитой шлюхи; смотрел на него - и не видел, не слышал ничего вокруг.
Ибо рядом с драмой этого духа, даже и при кончине, все остальное представлялось банальным; обыденная жизнь - вялой. Хотя свет, исходящий от этого человека, омрачала лихорадка, хотя молниеносное движение мыслей искажала болезнь, все равно, когда он лежал, обнаженный телесной слабостью, духовно нагой, нельзя было думать ни о ком и ни о чем другом.
- Я твой светильник, - пробормотал он однажды. - Зри, как огонь пожирает во мне масло. Да будет он тебе угоден.
После этого он, похоже, перестал понимать, что с ним происходит. Целыми днями он бредил без остановки, лишь временами впадая во все более продолжительное забытье. Кризис наступил только на третью ночь.
За это озаренное преисподним и пренебесным отсветом время мало осталось в прошлом брата Франсуа уголков, куда бы не пришлось невольно заглянуть его слушателям-сиделкам. По фразам, которые бессвязно слетали с воспаленных губ, Антони сумел за эти три дня и три ночи воссоздать порядок событий и мест, которым пренебрегла лихорадка. Для человека, не знавшего родителей, детский лепет и разговоры с матерью, даже из уст взрослого, таили волнующую сладость.
