Антони все утро просидел в каюте, как нельзя более довольный собой. За несколько часов смекалка и немного удачи помогли ему разрушить навязанную капитаном изоляцию и руками своего противника восстановить порядок на судне. Уставший злиться дон Рамон сидел напротив за столом. Бегство Эль-Польо в кубрик огорчило его до слез. Его любезный теперь жил и столовался с остальными матросами. Команда едва ли могла понять расстроенные чувства нервного щуплого капитана. Его пронзительный голос срывался. Ужасный сеньор Адверсо угрожал положить его на кровать, которую прежде занимал брат Франсуа. Мысль эта заставляла капитана цепенеть. Он готов был на все, лишь бы этого избежать. Но он готов был на все и для того, чтобы вернуть Эль-Польо. По закону мальчик был его рабом, но в действительности дон Рамон был рабом Эль-Польо. Страсть владела им до такой степени, что он не заботился уже ни о чем другом. Он согласился вновь взять командование в свои руки только затем, чтобы вернуть Польо. Никто другой в каюте об этом не догадывался. Никто, за исключением брата Франсуа.
Долгий и печальный опыт приучил брата Франсуа к людским страстям, и ни одна больше не составляла для него тайны. Ни преизбыток добра, ни преизбыток зла его больше не удивляли. Он болезненно-ясно понимал положение дел на "Ариостатике". Между несгибаемым молодым человеком, который, очевидно, отбросил свои идеалы и намеревается "делать дела" - какие дела, он, конечно, не знает сам - и доном Рамоном, одержимым одним противоестественным влечением, корабль, и души всех находящихся на нем, в опасности. Многих удивило бы, что брат Франсуа не делал большого различия между губительным влиянием упрямых человеческих устремлений. То, которым страдал Антони, могло в конечном счете повредить большему числу людей, чем то, которое одолевало дона Рамона. Но сам брат Франсуа был совершенно бессилен. Он слишком ослабел после болезни. Неспособный даже самостоятельно встать с кресла, он мог только сидеть и думать. О том, что ждет впереди, он пока не смел и помышлять. Начни он об этом думать, его сердце остановилось бы. Он сидел, разглядывая плещущий по ветру испанский флаг, который подняли еще в Гаване. Золото и кровь на этом стяге - цвета Распятия. Для него, верящего в Провидение, эти цвета означали сплетение неразделимых противоречий; глядя на них, он сидел безгласный и недвижный. Только собственный путь был ему ясен. Но путь этот озарялся таким яростным светом, что он выдерживал его, только закрыв глаза. Тело еще должно было спать.
В тот день к нему подошли и Антони, и капитан - Антони, чтобы помочь выздоравливающему устроиться поудобнее, дон Рамон, чтобы получить помощь от священника.
- Сын мой, - поблагодарив за вино, сказал брат Франсуа. - Вам не приходило в голову, что вы продешевили?
Антони отошел от него раздосадованный. Он не хотел об этом думать. Брат Франсуа очень опечалился.
Дон Рамон, походив кругами, решил наконец рискнуть телесным здоровьем ради спасения души и приблизиться к монаху. Когда тот заверил его, что опасность заразиться миновала, капитан опустился рядом на колени в тени лодки, за которой их обоих не было видно, исповедался и просил отпустить ему грехи. Брат Франсуа обещал, при условии, что тот отстанет от юнца. На эту жертву дон Рамон оказался неспособен. Он сказал об этом и расплакался. Брат Франсуа снова очень опечалился.
"Ариостатика" приближалась к Африке. Антони рассчитывал увидеть берег через несколько часов. В полночь шхуна заштилела.
Штиль длился несколько ужасных дней. Ни маслянистая вода, ни воздух, ни корабль не шевелились. Смещались лишь небесные огни, да птицы облетали "Ариостатику" и уносились прочь. Лишь они да еще акула двигались. Акула никуда не делась. Она подплывала, трогала корабль мордой, терлась боками о наросшие на днище ракушки, отчего по кораблю пробегала легкая дрожь. Матросы клялись и божились, что она кого-то дожидается. Полушутливо они вновь принялись бросать кости и тянуть жребий. Других дел у них не было. Жара стояла нестерпимая. Акула составляла теперь главный интерес в жизни. Ее настойчивость их зачаровывала. В один день жребий пять раз подряд доставался Эль-Польо. Ночью он услышал вокруг себя перешептывания. В темноте он сбежал из кубрика к дону Рамону.
