О Александрия, Александрия! Какой красивый город после грязных улочек и трущоб Антиохии! Признаться, в Александрии было не меньше бедных в трущобах, а на самом деле даже больше, ведь и сам город был больше. Но зато улицы здесь шире, воздуха больше, и воздух этот свежий, сухой, ласковый, не слишком жаркий летом и не слишком холодный зимой. Трущобы были новые, Юлий Цезарь и его македонские враги, по сути, сровняли город с землей четырнадцать лет назад, и ей пришлось заново отстроить его. Цезарь хотел, чтобы она увеличила количество общественных фонтанов и дала народу бесплатные бани, но она этого не сделала — с какой стати? Если она войдет в Большую гавань, то сойдет на берег на территории Царского квартала, а если поедет по суше, будет двигаться по Канопской улице. Ни один маршрут не заставит ее пересекать суету и грязь Ракотиса, а чего глаза не видят, о том сердце не болит. Чума уменьшила население с трех до одного миллиона. Но это было шесть лет назад. Откуда-то появился еще один миллион, в большинстве своем дети, в меньшей степени — иммигранты. В Александрии нельзя было найти истинных египтян, но было огромное количество помесей от смешения с бедными греками. Они образовали большой класс слуг — свободных людей, но не граждан Александрии, хотя Цезарь и настаивал, чтобы Клеопатра дала всем жителям александрийское гражданство.
Аполлодор ждал на пирсе Царской гавани. Однако своего старшего сына царица не увидела. Свет в ее глазах погас, но она подала Аполлодору руку для поцелуя, когда он выпрямился после поклона, и не протестовала, когда он отвел ее в сторону. Ему не терпелось передать ей жизненно важную информацию прямо сейчас.
— В чем дело, Аполлодор?
— Цезарион.
— Что он сделал?
— Пока ничего. Дело в том, что он намерен сделать.
— Разве вы с Сосигеном не можете контролировать его?
— Мы пытались, воплощенная Исида, но это становится все труднее и труднее. — Он смущенно прокашлялся. — Мошонка его заполнилась, и он считает себя мужчиной.
Она замерла на месте, повернула голову и посмотрела на своего самого верного слугу.
— Но… но ему нет еще тринадцати лет!
— Тринадцать через три месяца, царица, и он растет, как сорняк. Его рост уже четыре с половиной локтя. У него ломается голос, и фигура соответствует скорее мужчине, чем ребенку.
— О боги, Аполлодор! Нет, не говори мне больше ничего, прошу тебя! Думаю, с такой информацией будет лучше, если я сама определю свое мнение. — Она двинулась дальше. — Где он? Почему не встречает меня?
— Он занят разработкой законопроекта, который хотел закончить до твоего приезда.
— Разработкой законопроекта?!
— Да. Он сам все скажет тебе, дочь Ра, вероятно не дожидаясь твоего вопроса.
Даже заранее предупрежденная, Клеопатра почувствовала, как у нее перехватило дыхание при виде сына. За год ее отсутствия он из ребенка превратился в юношу, но без той неуклюжести, которая обычно присуща этому возрасту. У него была чистая загорелая кожа и густые золотые волосы, коротко подстриженные, а не длинные, как принято у подростков, а его тело, как и говорил Аполлодор, было телом мужчины. «Уже! Мой сын, мой красивый мальчик, что произошло с тобой? Я потеряла тебя навсегда, и мое сердце разбито. Даже твой взгляд изменился — такой суровый, уверенный, такой непреклонный».
Но все это было ничто по сравнению с его сходством с отцом. Это был Цезарь в молодости, Цезарь, каким он должен был выглядеть, когда носил плащ и головной убор flamen Dialis, особого жреца Юпитера Наилучшего Величайшего. Потребовался Сулла, чтобы в девятнадцать лет освободить Цезаря от этого ненавистного ему жречества. Но здесь стоял Цезарь, каким бы он мог быть, если бы Гай Марий не запретил ему военную карьеру. Удлиненное лицо, нос с горбинкой, чувственный рот со смешинками в уголках. «Цезарион, Цезарион, только не сейчас! Я не готова».
Цезарион быстро преодолел широкое пространство, отделявшее его стол от того места, где неподвижно стояла Клеопатра. В одной руке он держал толстый свиток, другую протянул ей.
— Мама, я рад видеть тебя, — сказал он грубым голосом.
— Я оставила мальчика, а вижу мужчину, — удалось произнести ей.
Он передал ей свиток.
— Я только что закончил это, но, конечно, ты должна прочитать, прежде чем он вступит в силу.
Свиток был тяжелый. Клеопатра посмотрела на свиток, потом на сына.
— Ты меня не поцелуешь? — спросила она.
— Если хочешь.
Он клюнул ее в щеку. Потом, видимо решив, что этого недостаточно, клюнул в другую щеку.
— Вот. А теперь прочти это, мама, пожалуйста!
Пора показать свою власть.
— Позже, Цезарион, когда у меня будет время. Сначала я увижусь с твоими братьями и сестрой. Потом я хочу пообедать на твердой земле. А потом я встречусь с тобой, Аполлодором и Сосигеном. Ты сможешь рассказать мне все, о чем ты написал в свитке.
Прежний Цезарион стал бы спорить. Новый Цезарион не возразил. Он только пожал плечами, взял у нее свиток.
— Это даже хорошо. Я еще немного поработаю над ним, пока ты будешь занята своими делами.
— Надеюсь, ты придешь на обед.
