Не будучи осведомленными об особенностях текущей политики крупных научных издательств и журналов за рубежом, российские ученые получают меньше шансов пробиться на их страницы. Можно было бы принять точку зрения, что влиянию российской антропологии на историю мировой антропологической мысли мешает языковой барьер, однако этому противоречат известные факты влияния работ российских лингвистов, культуроведов, фольклористов и психологов на научные традиции за рубежом. Здесь достаточно упомянуть, например, о влиянии работ Н. Трубецкого, М. Бахтина, В. Проппа, Л. Выготского и А. Лурии на развитие соответствующих областей исследований и антропологических субдисциплин во многих странах Европы и обеих Америк. Отсутствие отдельной главы по истории российской антропологии в англо-, франко- или немецкоязычных трудах[32] и наличие глав по истории британской, французской, американской и иногда немецкой традиций заставляет нас задуматься о вкладе российской антропологии в мировую копилку теоретической мысли. Видимо, вклад этот не столь уж велик, коль скоро он может игнорироваться при описании развития антропологического знания в мире (как, впрочем, не менее скромным он оказывается и в случаях бразильской, китайской, японской и отчасти даже индийской традиций антропологических исследований, хотя импульс развития «пост-колониальных исследований» — весьма влиятельного направления современной социальной критики — пришел во многом как раз из Индии и весьма эффективно реализуется исследователями из этой страны). И существующая информационная политика продолжает эффективно провинциализовывать гуманитарные дисциплины в стране.
Доминирование американской антропологии во второй половине XX в. обычно объясняют чисто социологическим фактом — огромным численным превосходством, практически десятикратным, над любым другим крупным национальным антропологическим сообществом. Однако количественные соотношения, хотя и являются существенными, лишь отражают общественный успех дисциплины, мало объясняя его причины. На отсутствие прямой причинной связи между численностью профессионального сообщества и его влиянием в мире указывает, например, и такой факт, что британских и бразильских антропологов приблизительно поровну, однако британская традиция, даже если отбросить ее историю и брать в расчет лишь нынешнее поколение, значительно более известна и влиятельна. Долгосрочному успеху дисциплины способствует не столько рост числа ее членов (это скорее следствие ее успеха), сколько сознательная работа над созданием ее привлекательного образа в обществе, стимулирующая рост спроса на услуги антрополога и появление новых рабочих мест; ориентация на выполнение социального заказа, повышающая ее социальную значимость и востребованность; и, наконец, наличие теоретических инноваций, конкретного вклада в мировую теоретическую копилку.
Что же касается образа этнографа/антрополога в российском обществе, то мне кажется, что я не слишком ошибусь, если скажу, что такого образа пока просто нет. Он слишком размыт. Обыватель имеет об этнографии/антропологии и профессиональных занятиях ученых в этой области столь же смутные представления, что и человек со средним образованием о специалисте, скажем, по коллоидной химии. Что-то он о коллоидных растворах определенно слышал еще на школьной скамье. Но ничего конкретного о них сейчас сказать не может. Или может, но, как говорится, «мимо». Так, один министерский чиновник оживился, услышав в докладе демографа словечко «депопуляция». «Депопуляция, — заявил он, — это когда птиц нет!» «И птиц тоже», — нашелся докладчик. В разных слоях нашего общества — разная степень приблизительности знания о занятиях антропологов, этнологов, этнографов. Есть такие, которые путают этнографию с энтомологией и, надеясь установить более близкий контакт с собеседником, начинают рассказывать о своей боязни пауков. Другие твердо знают, что антрополог — «это что-то про измерение черепов», а этнограф — «человек с камерой и в пробковом шлеме, подглядывающий за жизнью туземного племени из кустов где-то в Африке». В этих представлениях многое верно схвачено. Авторам таких высказываний не откажешь в наблюдательности и даже проницательности. Но и они удивятся, если узнают, что в современном мире некоторые масштабные проекты освоения останавливаются, если не получат экспертного сопровождения и одобрения антропологов, и что, например, современное законотворчество в сфере управления культурным многообразием во многих странах немыслимо без участия антропологов. Пока же можно смело резюмировать, что большинство россиян очень плохо осведомлены о том, чем занимаются этнографы или антропологи, а если что-то и знают об этом, то не считают их деятельность социально необходимой или полезной[33].
