На пятый день его вывели из камеры. Поместили на нейтральной территории: не на одиночной койке, не на лазаретной койке, просто в изолированную камеру. Ему запрещалось посещать столовую и разрешался один час прогулки в день, в одиночестве, во дворе.
Новая камера была больше, чем та, в которой он провел все годы заключения. Под потолком висели две камеры. Он попытался определить их углы обзора, чтобы найти слепое пятно. Здесь не было телевизора. Не было возможности послушать музыку. Он ходил.
Они сказали, что добавили два месяца в целях безопасности. Для Бассама дополнительный срок – сущий пустяк. Он уже просидел в этой дыре семь лет, треть своей жизни. Шестьдесят дней ничего не меняли. Это было делом принципа. Он знал, как они научены отвечать на голодную забастовку. Через это приходили другие заключенные. Тело начнет разрушаться спустя три недели. После пяти состояние становится критическим. После шести ущерб может быть непоправимым. Ему надо сфокусироваться. Сконцентрироваться. Сгореть.
Они стали увеличивать его порции. Хлеб, рис, мафтул. Оставляли еду в камере на несколько часов. Он накрывал ее полотенцем и клал под постель, чтобы не видеть. Еда была ароматнее обычного: он был уверен, что они добавили специи.
Он присел на корточках над туалетом. Его тело исторгало все из себя. Прошло семь дней. Он встал на колени помолиться.
Появлялось еще больше еды. Охранники были тише, вежливее обычного. Они ставили тарелку на стол, разворачивались и уходили. Он наполнил стакан водой и проглотил половину солевой таблетки, сел на кровать, вырисовывал глазами узоры на кирпичной стене напротив.
Он стал медленно и аккуратно сворачивать сигареты. Очень тщательно вставлял фильтр и заклеивал табак. Интересно, если слизать клей с бумаги, это будет считаться нарушением голодовки? Он внимательно завернул края, медленно склеил. Дым наполнил легкие, создав маленькую серую вселенную. Он почувствовал их расширение. Выдохнул. Дым притуплял боль. Он обернулся посмотреть на часы. Даже когда он был ребенком, время не текло так медленно. Он перечитывал наизусть слова песен в голове снова, и снова, и снова. «
На девятый день звуки снаружи становятся тише, и голод стал терзать по-настоящему. Он этого ожидал. Ритмичные, накатывающие приступы: море двигается по нему волнами. Он вспомнил город Акка и береговую линию. Он съездит туда, когда выйдет отсюда. Прогуляется по набережной. Будет смотреть, как волны поднимаются и падают на берег – белогривые лошадки на оливковом прессе моря.
Голод утомляет. Он больше не гулял по камере. Старался не думать. Мозг, как он слышал, может использовать столько же энергии, сколько и тело.
Он понял, что стал больше спать. Охранники приходили и трясли его. Гуляш из ягнятины. Апельсиновая содовая, через стенки граненого стакана было видно, как на поверхность поднимаются пузырьки. Кусочек пахлавы блестит, смазанный медом.
Бассам кинул полотенце на поднос. Один из охранников остался у дверей камеры, смотрел на него.
Он попросил еще одно одеяло: у него появился озноб. Пришел врач, померил пульс, кровяное давление, уровень кислорода. Он посветил фонариком Бассаму в глаза и рот. Посмотрите направо, посмотрите налево, посмотрите наверх. Бассам закатал рукав, отвернулся, когда врач нагнулся, чтобы взять анализ крови. На выходе сказал на иврите: «Мазаль тов». Он не понял, что врач имел в виду. «Мазаль тов» – у вас все в порядке. Или «мазаль тов» – продолжайте голодовку. Или «мазаль тов» – вы террорист, вы умираете, и в этом ваша судьба.
Он почуял едкий запах от лосьона после бритья, которым пахло от врача.
На двенадцатый день он снова пошел в туалет. Он не мог этому поверить. Он не думал, что у него внутри еще что-то осталось. Оно выходило из него отвратительным потоком.
Запах стоял удушающий. Он резко поднялся. Закружилась голова. Он схватился за стену, чтобы не упасть. Остатки водянистого поноса полились по ноге и испачкали униформу.
Годы спустя это Сальва, не он, расстраивалась, когда дети оставляли еду на тарелках.
