Сперва он даже не думал ее брать. Она просто лежала на столе. Это просто расплавленный сахар, ничего больше. Он не думал заранее ее взять. Съев ее, он бы нарушил голодовку. Но, с другой стороны, они не узнали бы, что он нарушил голодовку. А если они не узнают, то, возможно, так он смог бы продлить забастовку? И все же все его усилия были бы напрасны. Ему-то придется с этим жить. К тому моменту прошло тринадцать дней.
Он остановился у двери своей камеры. Ужин уже его ждал. Курица в сметанном соусе. Рядом кока-кола в пластиковом стаканчике.
Он накрыл поднос полотенцем. Когда он лег на кровать, то спрятал конфету под матрас. Они ее найдут, подумал он, если проведут еще один обыск. Они ее используют, чтобы оболгать его. Он встал на молитву. Снова положил карамельку в карман. Может быть, он сможет использовать ее как талисман? Или, может, стоит ее кинуть, раздробить и смыть в унитаз?
Он ходил по комнате. Встал в слепое место, куда не доставали камеры. Приложил руку к носу. К брови. К губам. Он запустил пальцы в бороду и расчесал. Размотал один конец обертки, закрутил снова.
Снова походил.
Положил конфету в рот.
Вкус был тревожно-мятный.
Спустя четыре дня Бассаму сказали, что приказ отменен. Ему не нужно сидеть в тюрьме два лишних месяца. Но только на том условии, что он объявит об окончании голодовки и обязуется провести целую неделю в лазарете – когда он это выполнит, администрация тюрьмы сделает объявление. Он ответил, что выполнит то, о чем просят, только если оба объявления выйдут одновременно, и добавил, что не станет проводить неделю в лазарете, он согласен максимум на три дня. Они сказали, что могут предоставить ему четыре дня, но категорически не согласны выпустить объявления одновременно. Он сказал, что, может быть, если заключенным расскажут поздно вечером, тогда он позволит, чтобы их заявление вышло рано утром, и тогда сделает официальное заявление для людей за пределами тюрьмы в полдень, но это если и только если заключенные в тюрьме узнают об этом первыми. Они сказали, что с пониманием относятся к таким условиям, но, в дополнение к этому, согласны на три с половиной дня в лазарете для восстановления сил. Он сказал, что ему нужна гарантия в письменном виде. Они ответили, что не могут предоставить такую бумагу, но могут дать слово, что заявление будет издано в оперативном порядке. Он сказал, что их слово не дороже воздуха, на котором написано это обещание. Сказал, что восстановление будет длиться не дольше трех дней и точка. Они сказали, ладно, хорошо, мы согласны. Он ответил, я сделаю объявление заключенным сегодня.
Чтобы достичь согласия между израильтянами и палестинцами, сказал сенатор Джордж Митчелл, предложения будущего мироустройства, предназначенного для решения проблем настоящего, не могут быть справедливо оценены без досконального исследования прошлого двух стран. И все же он понимает, что прошлое всегда можно интерпретировать разными способами. Следовательно, и настоящее тоже. Но, сказал Митчелл, это не означает автоматически, что будущее окажется испорченным. Мир наступит, сказал он. В этом у него нет сомнений. На первом этапе самым важным является то, что все, без исключения, жаждут его. И хотя многим подобное может показаться очевидным, это не всегда так. Многое сводится к исторической подоплеке, но его всегда беспокоила протяженность того настоящего, подстегнутого эхом прошлого, которое необходимо для поиска открытой дороги в будущее.
Бассам никогда не рассказывал про конфету никому, даже сыновьям. Он провел семнадцать дней в голодной забастовке.
На утро запланированного выхода из тюрьмы его провели на самый нижний этаж. Гудели флуоресцентные лампы. Охранники сняли наручники и оковы. Ему выдали старую одежду. Джинсы слишком короткие, рубашка слишком большая. Увеличился размер ноги: ему пришлось запихивать стопы в ботинки, в которых его арестовали.
Казалось, что его невольно запихнули обратно в семнадцатилетний возраст. Он затянул ремень на четвертом отверстии.
Ему выдали конверт с тремястами шекелями. Он запихнул купюры в карман. Его достояние включало в себя перламутровое кольцо для ключей, пару разбитых солнечных очков и полпачки «Мальборо».
Никто не ждал его за воротами. Небо было серым. Деревья – безжизненными. Несколько женщин в хиджабах патрулировали тюремную стену.
Сигареты были такими старыми, что сломались при первом прикосновении. Он купил свежую пачку в киоске через дорогу от тюрьмы. Он закрыл глаза и вдохнул дым, потом быстро пошел на рынок. Он купил пару кроссовок с зеленой платформой, сторговался за спортивный костюм, черный с белыми полосами на рукавах. Простая белая рубашка. Носки. Нижнее белье.
Он зашел в кафе, чтобы переодеться.
В телефонной кабинке на заправке набрал двоюродного брата Ибрагима. Пошли гудки.
Когда Бассам побрился, то удивился, что лицо не выглядит еще более худым.
Старую одежду он оставил на крючке в туалете кафе. Он завязал шнурки на запасной обуви и подбросил ее в воздух, она зацепились за телефонные провода и осталась висеть.
