Выбор номер один прост: месть. Когда кто-то убивает твою дочь, ты хочешь ответить тем же. Ты хочешь выйти на улицу и убить араба, любого араба, всех арабов, а потом хочешь убить его семью и любого человека из его окружения, это естественно, это ожидаемо. Каждого араба, которого видишь, ты хочешь увидеть мертвым. Конечно, ты не делаешь это сам, но делаешь это, прося других людей убить арабов вместо себя, своих политиков, своих так называемых лидеров. Ты просишь швырнуть ракету в его дом, отравить его, забрать его землю, украсть его воду, арестовать его сына, избить его на КПП. Если ты убил одного из моих, я убью десять твоих. А у мертвого, естественно, есть дядя, или брат, или двоюродный брат, или жена, которые захотят убить тебя в отместку, а потом ты хочешь убить снова, в десять раз больше. Месть. Это самый простой выбор. А вместе с местью ты получаешь надгробные плиты, палатки плакальщиц, песни, плакаты на стенах, еще одно восстание, еще одно КПП, еще один участок украденной земли. Камень ведет к пуле. Следующий террорист-смертник приведет к следующему воздушному налету. И все идет по кругу. Снова и снова.
Видите ли, у меня тяжелый характер. Я это знаю. Я могу взорваться. Давным-давно я убивал людей на войне. Отстраненно, как в видеоигре. Я держал ружье в руках. Я водил танки. Я воевал в трех войнах. Я выжил. И по правде говоря, по жуткой правде, арабы для меня были просто вещью, отдаленной, абстрактной и бессмысленной. Я не видел в них что-то живое и осязаемое. Они вовсе были невидимы. Я не думал про них, они не были частью моей жизни, хорошей или плохой. Палестинцы в Иерусалиме, ну, они стригли газоны, забирали мусор, строили дома, убирали тарелки со стола. Как и все израильтяне, я знал, что они есть, я притворялся, что знаю их, даже притворялся, что кто-то из них мне нравится – но только безопасные, мы их так классифицировали: опасные или безопасные, – и я бы никогда не признался в этом даже самому себе, но они с таким же успехом могли бы быть газонокосилками, посудомоечными машинами, такси, грузовиками. Они приходили, чтобы починить холодильники в субботу. Это старый анекдот: в каждом городе должен быть хотя бы один хороший араб, иначе как еще ты починишь холодильник в субботу? А если они и были когда-то чем-нибудь, а не просто вещью, то лишь вещью, которую стоит бояться, потому что, если ты их не боялся, они могли стать реальными людьми. А мы не хотели, чтобы они были реальными людьми, мы бы с этим не справились. Реальный палестинец был человеком с обратной стороны Луны. Это мой позор. И я принимаю это как собственный позор. Теперь я это понимаю. Тогда – не понимал. Я не оправдываю себя. Поймите, я совершенно себя не оправдываю.
По глупости я сначала думал, что смогу спокойно жить дальше, притворяясь, что ничего не случилось. Я вставал с постели, чистил зубы, пытался жить нормальной жизнью, вернулся в студию рисовать, делать постеры, придумывать слоганы, забывать. Но ничего не помогло. Больше ничего не было нормальным. Я не был тем же человеком. Я не знал, как мне вставать по утрам.
Затем, спустя какое-то время, начинаешь задавать себе вопросы, ну, знаете, мы же не животные, у нас есть мозг, мы можем использовать воображение, мы должны найти способ вставать по утрам с постели. И ты задаешь себе вопрос, вернет ли убийство кого бы то ни было мою дочь? Вернет ли убийство вообще всех арабов мою дочь? Если я причиню боль кому-то другому, сделает ли оно мою собственную боль менее невыносимой? Ответы приходят посередине длинной, темной ночи, и ты думаешь, прах – к праху, пепел – к пеплу, и все. Она не вернется, твоя Смадари. И тебе нужно привыкнуть к этой новой реальности. Так, очень постепенно и поэтапно, ты переходишь на другую сторону: ты начинаешь спрашивать, что с ней случилось и почему? Это сложно, это тебя пугает, это вымучивает. Как такое только могло произойти? Что могло сделать человека таким злым, таким разъяренным, таким отчаянным, таким безнадежным, таким тупым, таким жалким, что он решил себя подорвать вместе с девочкой, которой еще не исполнилось и четырнадцати лет? Как вообще возможно понять такой инстинкт? Разорвать собственное тело? Выйти на оживленную улицу и дернуть шнурок на жилете, который разорвет его на части? Как он может так думать? Что его заставило? Где только он был создан? Как он в такое превратился? Откуда он пришел? Кто его этому научил? Это я его этому научил? Его правительство этому его научило? Мое правительство?
