Некоторые люди заинтересованы в том, чтобы хранить молчание. Другие в том, чтобы сеять ненависть, основанную на страхе. Страх делает деньги, он составляет законы, он забирает землю, он строит поселения, и страх любит затыкать всем рты. И, давайте признаем, мы в Израиле знаем толк в страхе, он нас оккупировал. Наши политики любят нас пугать. Мы любим пугать друг друга. Мы используем слово «безопасность», чтобы заставить других людей молчать. Но дело не в этом, а в оккупации чей-то жизни, чьей-то земли, чьего-то сознания. Дело в контроле. Который является силой. Когда я понял это, меня как обухом ударило, смысл в том, что нужно использовать правду против силы. Силе уже известна правда. Она пытается ее скрыть. Поэтому против силы нужно использовать голос. И я начал тогда осознавать нашу обязанность быть в курсе того, что происходит. Как только ты поймешь, что происходит, то начнешь думать: что же теперь с этим делать? Мы не могли больше отрицать возможность жить бок о бок. Я не говорю, что все должны стать друзьями или что-то еще более сентиментальное или несбыточное, я прошу, чтобы у них была
Может показаться странным, но мы в Израиле не совсем понимаем, что такое оккупация. Мы сидим в кофейнях, у нас все хорошо, мы с этим не сталкиваемся. Мы понятия не имеем, что значит проходить через КПП каждый день. Или смотреть, как у нас отнимают дом, в котором живет целая семья. Или просыпаться и видеть оружейное дуло, наставленное в лицо. У нас два вида законов, два вида дорог, два набора ценностей. Для большинства израильтян это покажется невозможным, странным искажением реальности, но это не так. Потому что мы просто не знаем. Мы хорошо живем. У нас вкусный капучино. Открытые пляжи. Аэропорт под боком. У нас нет каналов связи, которые бы сообщали, как живут люди на Западном берегу или в Газе. Никто не говорит об этом. В Вифлеем нельзя, если ты, конечно, не солдат. Мы ездим по дорогам только для израильтян. Мы объезжаем арабские деревни. Мы строим дороги над ними и под ними, и все для того, чтобы сделать их безликими. Может быть, мы были на Западном берегу когда-то, когда служили, или, может быть, видели передачу по телевизору, и наши сердца истекали кровью тридцать минут, но мы на самом деле не понимаем, что по-настоящему происходит. До тех пор, пока не случается худшее. И тогда мир переворачивается с ног на голову.
По правде говоря, гуманная оккупация невозможна. Она не существует. Этого не может быть. Это вопрос контроля. Возможно, нам нужно подождать, пока цена мира не возрастет настолько, что люди начнут это осознавать. Быть может, это не закончится, пока цена не начнет перевешивать преимущества. Экономическая цена. Нехватка рабочих мест. Бессонные ночи. Стыд. Может, даже смерти. Цена, которую уплатил я. Это не призыв к жестокости. Жестокость – это слабость. Ненависть – это слабость. Но сегодня мы имеем одну сторону, палестинцев, которая полностью выброшена на обочину. У них нет никакой силы. Все, что они творят, совершается от несдерживаемой ярости, разочарования и унижения. У них забрали их землю. Они хотят ее вернуть. И это приводит к разного рода вопросам, среди них: что тогда делать с поселенцами? Репатриировать? Обменять земли? Щедро компенсировать палестинцам, у которых была украдена их территория? А может быть, и то, и другое? А потом эти поселенцы, которые захотели бы остаться, остались бы и стали гражданами Палестины под управлением Палестинского суверенитета, как арабы в Израиле. Равные права. Равные права до последней запятой. Затем, проведя какое-то время в попытках заставить эту схему работать, мы создадим Европу из Ближнего Востока, Соединенные Штаты. Обе стороны идут на жертвы. Нужно пересмотреть приоритеты того, за что мы убиваем и умираем. Сейчас мы убиваем и умираем из-за пустяков. Почему бы не умирать за что-нибудь более ценное? Одна сторона не может иметь больше прав, чем другая – больше политической власти, больше земли, больше воды, больше всего. Равенство. Почему нет? Неужели это так же безумно, как воровство? Как убийство?
