Нужно как-то предупредить Онже. Перед самым отъездом дать знать, что я вовсе выхожу из игры в богатство и власть, и не появлюсь еще долгое время, если вообще появлюсь, потому как – никак. Но впрямую нельзя, невозможно: на его неминуемые расспросы первой отзовется, ответит любопытная Матрица. Я говорю: да, нужно съездить к родителям, один денек и готово. Как приеду, все тотчас изменится, никакого нам отдыха, мы конкретно включаем мозги и работаем до посинения, ведь люди нам так доверяют. Мы смотрим друг другу в глаза, но даже нельзя намекнуть, не вслух, не сейчас, я говорю: счастливо, парняги, до послезавтра.
От тротуара до дома всего девять шагов, и под шум отъезжающей волги я просачиваюсь в двери подъезда. Шестнадцать ступенек, кнопка вызова, лифт, он наконец-то работает, я поднимаюсь на десятый этаж, делаю шаг до квартиры, где так уютно, тепло, спокойно и тихо. Захлопнув за собой дверь, повернув ключ в замке, я вздыхаю, поворачиваюсь к двери спиной, сползаю по стенке на корточки, – и тут меня начинает трясти.
Я вырываю из стола ящики, скидываю с полок книги, разбрасываю по полу бумаги. Летают по комнате ежедневники, записные книжки, фотографии, гашеные чеки, географические карты и атласы.
– У тебя, я вижу, проблемы? – чем-то довольна Жаворонок. В картинно-целомудренной позе она сидит на диване, и лицо ее украшает невесомая радужная улыбка. Мой рассудок тем временем норовит выползти, выбурлить, вылиться из своего костяного корыта, он поднимается как дрожжевое тесто и лезет через край из каждой незадраенной щелки. Ужасы хороши для фильмов ужасов, кошмары хороши для ночных кошмаров, страх хорош для страшных историй, но не для жизни, не для «здесь и сейчас», не для меня, наконец.
– А ведь я знала, что так получится! – говорит Жаворонок, и на ее щечках проступают миловидные ямочки. – Я как только этого твоего Онже увидела, сразу почувствовала: у тебя скоро начнется неладное.
Будь сама неладна, Жаворонок делает отсутствующие глаза и включает оракула. Низкий грудной голос вместо обычного писка, она продолжает замогильным с хрипотцой тоном, будто читает по книжке:
– Тебя будет искать милиция… Ты уедешь в горы… Но они тебя разыщут и там спустя какое-то время… Потом в мире изменится политическая обстановка, и ты сыграешь в происходящем какую-то роль… Тебе придется передвигаться с места на место, чтобы скрыться от преследований… Но в конечном счете все образуется… Ты женишься, у тебя будут двое детей: мальчик и девочка…
Причем тут долбанная милиция? – ничего не поняв, я прерываю Жаворонка, но тут же позволяю врать мне и дальше. Пусть оракул из нее бестолковый, но благоприятный прогноз куда лучше чем ВСЕ ПРОПАЛО. Мне сейчас нужна толика одобрения, понимания и поддержки, пускай себе фантазирует.
Нужно дать знать брату. Он сидит у себя в комнате и что-то рисует. Мы с ним не разговаривали уже пару месяцев, но теперь настала пора закопать топор братоусобицы. Но что если они рядом?
– А я знаю, что вас прослушивали! – с самоуверенной уж-мне-ли-не-знать улыбкой заявляет мне Жаворонок. – Но квартиру никто не слушает, поскольку ты здесь почти не живешь. Поверь мне на слово. Здесь все в порядке, можешь теперь не шептаться.
Возможно, квартира и не нашпигована техническими средствами слежки, но мне следует подстраховаться. Я приоткрываю окна и балконную дверь и негромко врубаю радио, потому что я читал, что современные переносные устройства для дистанционной прослушки разговоров записывают аудиосигнал, сканируя вибрации с оконных стекол. Я говорю шепотом, и, вероятно, выгляжу полным психом. Впрочем, я наверно и есть полный псих, но лучше мне все же исходить из худшего, иначе очень скоро я перестану выглядеть психом и начну выглядеть трупом.
Оставив Жаворонка улыбаться пустой, лежащей теперь в беспорядке комнате, я выскакиваю в коридор. Скрючившись на табуретке у телефона, неразборчивыми каракулями пишу в ежедневнике набор фраз, типичный для душевнобольного человека. Закончив писать, тихонько просачиваюсь в соседнюю комнату и привлекаю внимание брата.
Светло, пахнет красками, пусто. В этой комнате из мебели только полки, компьютерный стол и мольберт. Брат живет на огромном матрасе, обложенном учебниками по психологии и книгами по изобразительному искусству. Еще сложены и раскиданы по полу рулоны ватмана, полустертые карандаши и драные кисточки. Любимый художник брата – Ван Гог. Мой, впрочем, тоже.
Я бормочу вполголоса: забудь. Все то, о чем друг на друга злили все это время, все в прошлом. Теперь это совершенно неважно, поскольку жизнь моя качественно переменилась к ИНОМУ.
