– Палестина – не их земля, – возразил Пилат, наливая в чашу вина для своего гостя. – Это римская провинция вот уже двадцать лет…
– …ставшая таковой насильно, – уточнил первосвященник. – Оккупированная страна…
– …которая пользуется благами pax romana, – добавил прокуратор.
Поскольку разговор шел не о главном, Каифа решил зайти с другой стороны. Он принял чашу, которую ему протянул его тюремщик, и сказал:
– Ты – прежде всего римский офицер, Пилат, и только потом прокуратор. Где-то очень глубоко внутри у тебя все же есть чувство чести.
– Я – представитель Рима. Мой долг не действовать по чести, а исполнять волю императора.
– А почему бы тебе не сделать это без кровопролития?
Прокуратор отпил вина и спросил:
– Что ты предлагаешь?
– Поручи мне отправиться в крепость в качестве парламентера. Дай мне убедить Варавву сдаться.
– Сдаться означает согласиться с тем, что статуя Калигулы будет стоять в иерусалимском Храме. Разве пойдет он на то, что для вас всех является… «осквернением»?
– Но я предложу ему компромисс, который спасет жизни сотен мужчин, женщин и детей.
– Я тебя слушаю. – Пилат явно был заинтригован.
– Статуя Калигулы будет стоять не в святая святых, а в центре Храма, вернее в центре двора язычников.
Пилат, улыбаясь, кивнул. Такую поправку мог предложить только такой искушенный политик, как Каифа. Он долго на него смотрел, а потом спросил:
– А ты уже встречался с Вараввой?
– Нет.
– Он еще упрямее тебя. Ты рискуешь не выйти живым из крепости, ты об этом знаешь? Саддукей, к тому же первосвященник… Для зелота это лучшее блюдо. Если они решат взять тебя в качестве заложника, то знай: я и пальцем не пошевелю, чтобы вызволить тебя.
– В этом я не сомневаюсь, – сказал Каифа. – Но ты, со своей стороны, должен дать мне слово, что, если мне удастся убедить Варавву сдаться, ты пощадишь своих врагов, что они будут помилованы, а статуя императора будет установлена во дворе язычников.
– Если слово человека, приказывающего распять ребенка, для тебя что-то значит, я даю его тебе. И устанавливаю срок – до наступления сумерек.
Каифа кивнул и направился к выходу.
– Тебе нужно будет подняться в крепость по козьей тропе, – проговорил ему вслед Пилат. – Я надеюсь, ты не страдаешь головокружением.
Перед самым выходом из палатки Каифа обернулся:
– И последнее, прокуратор.
– Что еще, первосвященник?
– Если мне не удастся переубедить Варавву и если… повстанцы решат, что я должен заплатить за… «сотрудничество» с Римом, я хочу, чтобы ты пообещал мне доставить мое тело супруге и детям, чтобы они смогли оплакать меня.
Пилат долго смотрел на Каифу, прежде чем произнес:
– Лишь от тебя зависит, дойдет до этого или нет.
Каифа кивнул и вышел из палатки.
Распятие иудейского ребенка разделило осажденных.
Вид его тела, привязанного к кресту, привел восставших в ужас. И хотя их решимость не поколебалась, Пилату удалось сделать из них невольных соучастников столь бесчеловечного убийства. Когда крики распятого смолкли, чувство вины стало еще сильнее терзать их.
– Этот ребенок погиб из-за нашего упрямства, – осмелился заметить Эли. – И если мы будем и дальше упорствовать, не только дети рабов будут умирать каждые два часа, как нас уведомил Пилат, но и наших детей постигнет та же участь, когда римляне пойдут на штурм. Это не может быть волей Божьей. Я считаю, что нам следует подумать о том, чтобы сдаться.
Давид не сводил глаз с Мии, стоявшей возле Эли. Юная ессейка кивала после каждой фразы, произнесенной предводителем, словно показывая Давиду, что она согласна с ним.
– Мерзкий предатель! – выкрикнула Саломея, фарисейка-воительница. – Вы, ессеи, проводили время, совершая ритуальные омовения, вместо того чтобы помогать нам укреплять крепость, а теперь вы становитесь пособниками римлян!
– Каждый мужчина, как и каждая женщина, имеет право голоса, Саломея, – остановил ее Варавва. – Голос ессеев для меня столь же значим, как и голос фарисеев.
Саломея кивком выразила согласие с ним. И если Давид все правильно понял, то Эли всего лишь высказал то, о чем думали многие, в том числе и Мия.
– Продолжай, Эли! Мы тебя слушаем, – сказал Варавва.
– Если мы сдадимся, не будет очередной резни. Вы знаете, как поступают римляне с теми, кто не сдается? – спросил Лонгин.
Все повернулись к центуриону, и он продолжил, но предпочел не говорить всей правды:
– Случаются перегибы, как и во всех армиях, когда усталость от долгой осады и смерть товарищей ожесточает солдат, но четких правил не существует.
– После битвы при Аварике, – снова заговорил Эли, – началась бойня. Из сорока тысяч жителей этого города выжили лишь восемьсот. Римляне выбрасывали детей через крепостные стены. Вы готовы к такому?
– А какой у нас выбор, ессей? – перебил его Досифей. – Рабство, галеры, египетские копи или игры в цирке?
– Наш выбор, достопочтимый самаритянин, – заговорила Мия, – сохранение жизни детям! Я уже не говорю о нас! Мы тут все готовы умереть, чтобы не допустить осквернения Храма, но наши дети… Они будущее Израиля!
Давид был поражен смелостью и зрелостью суждений этой девочки. Еще немного, и она убедит его сложить оружие.
