– Отрежьте ей язык! – завопил Рекаб. – Женщинами движет что угодно, но только не разум, которого у них нет! Так сказано в Писании!
После этого выпада началась общая перепалка, в которой столкнулось два мнения, как вдруг чей-то голос перекричал всех – это был часовой, сообщивший о том, кто поднялся к крепости по козьей тропе.
– Иосиф Каифа просит о встрече с тобой, Варавва!
– Не впускайте его! – приказал старый разбойник. – Я не разговариваю с предателями.
– Это же первосвященник Храма, Варавва, – возразила фарисейка. – Мы обязаны дать ему приют.
– Мы обязаны ему лишь нашим порабощением! Это не первосвященник, а изменник. Ты думаешь, Пилат позволил бы ему дойти до нас, если бы не приготовил нам западню? Не впускайте его! А если будет настаивать, облейте его кипятком!
– Изменник он или нет, но он – служитель Божий, – заметил Досифей. – Мы должны встретиться с ним.
– Ты встретишься не со служителем Божьим, – не соглашался зелот, – а с человеком прокуратора!
Некоторое время они молча смотрели друг на друга, наконец самаритянин повернулся к часовому и сказал:
– Пошли сторожевых за первосвященником.
– Он войдет сюда только через мой труп, – угрожающе сказал Варавва, доставая сику из ножен.
В тот же миг Досифей и еще с десяток самаритян выхватили из ножен свои мечи, спровоцировав этим ответную реакцию зелотов. Снова поднялся невообразимый шум.
На этот раз зычный голос Давида перекрыл все остальные:
– Достаточно!
Тот, кому этот голос принадлежал, побывал в стольких передрягах, пережил столько драм, что больше не мог допустить братоубийства. На какое-то время шум стих. Мужчины, женщины и дети, стоявшие во дворе крепости, замерли и все посмотрели на Давида. Мия тоже смотрела на него, ей было интересно, что может сказать этот забияка. Казалось, даже статуя Калигулы, возвышавшаяся над ними во всем своем великолепии, ожидала, что скажет сын Иешуа.
– Варавва и Досифей! Вы напрасно считаете себя великими вождями, не вы одни будете принимать решения в Гаризиме! Ты сказал нам, что у каждого мужчины и у каждой женщины есть право голоса, Варавва, так почему же не дать каждому право высказать свое мнение поднятием руки? Но, разумеется, для этого руки должны быть свободны…
После последней фразы послышались смешки и возгласы одобрения. Самаритяне и зелоты поняли, в каком нелепом положении они оказались, и «освободили» свои руки, сунув мечи в ножны.
Давид, встретившись взглядом с Мией, почувствовал, что краснеет.
– Кто за то, чтобы впустить в крепость первосвященника? – задал вопрос Давид.
Большинство подняли руки.
Когда Каифа ступил на развалины храма, Варавва ждал его, сидя на ступеньках алтаря.
– Спасибо, что согласился принять меня, Варавва.
– Я лично был против, но у нас каждый имеет право голоса.
– Я принес… письмо от прокуратора.
– Я не умею читать, первосвященник, к тому же совершенно не доверяю Пилату, как, впрочем, и тебе. Ты напрасно теряешь время, я не попадусь на крючок твоего дружка.
– Он мне не друг.
– Ах вот как? А кто правит Иерусалимом рука об руку с ним вот уже десять лет? Кто бросает в тюрьмы зелотов, кто их пытает?
– Я преследую лишь тех зелотов, которые совершают разбойные нападения, – запротестовал Каифа. – Если стражники Храма не будут заставлять соблюдать порядок, этим займутся римляне.
– Они и так этим занимаются, – сказал старый разбойник, вставая.
Он направился к остаткам колоннады, сохранившимся после того, как сто лет тому назад было разрушено святилище. Под священными аркадами веял свежий ветерок, к тому же отсюда открывался великолепный вид на Мертвое море и Иудейскую пустыню.
Каифа пошел за ним.
– Тебе удалось сплотить все иудейские секты впервые в истории. Здесь самаритяне, зелоты, фарисеи и даже ессеи…
– Все, кроме саддукеев, – вскипел Варавва. – Они слишком заняты ведением переговоров с противником.
– Я не веду переговоры с противником, я сражаюсь с ним другим оружием!
Каифа облокотился на балюстраду возле зелота и тоже стал смотреть на Мертвое море, которое принадлежало всем иудейским сектам.
– Я знаю, насколько трудно объединить их, но тебе это удалось, – признал первосвященник. – И сделал ты это не ради власти, не ради славы, ты это сделал, чтобы не допустить осквернения Храма. Ты сделал это во имя Бога, который является и твоим, и моим. Разве это не важнее, чем твоя гордыня?
– Моя гордыня? – переспросил Варавва, возвращаясь к алтарю. – Плевал я на свою гордыню!
– Тогда сдайся и спаси своих собратьев.
– Нам удалось объединиться только потому, что я пообещал всем, что в Храме не будет идола. Но если я сдамся и допущу статую…
– Сколькими женщинами и детьми ты готов пожертвовать ради того, чтобы статуя не была установлена в Храме? Или ты думаешь, что наш Бог предпочтет это осквернению?
– Если он не хочет этого, – крикнул Варавва, – пускай тогда пошевелится, чтобы спасти свой народ! Пусть он нашлет бурю, которая уничтожит все их осадные башни и орудия! Это ведь не сложнее, чем заставить Красное море расступиться, а?
Каифа глубоко вздохнул, подошел ближе к Варавве с письмом в руке и спросил:
– Есть среди вас тот, кто умеет читать?
