– Дай мне письмо, саддукей, – услышал он за собой чей-то голос.
Каифа повернулся и увидел юношу, подходящего к ним. Его лицо показалось ему знакомым… Глаза… голос… Первосвященник помрачнел. То, что сын Иешуа оказался одним из главарей этого восстания, усложняло его задачу.
– Так, значит, это правда, – сказал он, отдавая ему свиток.
Пока Давид разворачивал его, Каифа осмотрелся. Предводители кланов собрались возле храма. Он не увидел ни одного дружелюбного лица.
За ними стоял Лонгин.
Первосвященник нахмурился, заметив его. Каким образом здесь оказался этот римлянин?
Предложение Пилата было озвучено в храме Давидом:
Если вы не сдадитесь, мы уничтожим вас всех до одного, заберем статую императора, чтобы установить ее в святая святых. Если вы сдадитесь, статуя будет установлена во дворе язычников, чтобы ее присутствие не оскверняло святая святых, а просто напоминала о божественности Калигулы. Мое предложение остается в силе до наступления сумерек.
Понтий Пилат, прокуратор Иудеи
Рабы и наемники сотнями прибывали в лагерь, а за ними мулы тянули недостающие для установки пандусов материалы, заказанные Сильвием. Следом двигались повозки с провиантом и водой, поскольку теперь нужно было кормить в три раза больше людей, чем изначально.
Несомненно, какие-то три сотни повстанцев не смогут противостоять римскому войску.
Надев свои лучшие доспехи и алый плащ, Пилат направился к трибуне, возле которой его уже ждали старшие офицеры, легионеры и священники. Луций стоял по стойке смирно у подножия помоста, а Макрон со своими людьми не знал, какое место им занять.
Было так жарко, что стало трудно дышать. Напыщенный прокуратор горделиво улыбался. Именно отсюда начнется его овеянное славой возвращение в Рим, он был в этом уверен. Здесь состоится его триумф, который позволит ему вырваться из этой дыры, как он называл подвластную ему провинцию. Он не испытывал ненависти к иудеям и даже с некоторым уважением относился к Варавве, мечтающему о независимости. Но он должен был от него избавиться. Честь Рима была поставлена на карту.
Пилат поздоровался с четырьмя жрецами бога Марса, на которых были расшитые туники и шапочки. Потом он взошел на трибуну, чтобы обратиться с речью к солдатам, и посмотрел на них взглядом старого легата, знающего жизнь каждого из них. Как все политики, он умел притворяться. Он не был великим воином, но был великим трибуном и еще раз доказал это.
– Господа, прошло время, когда можно было выиграть сражение по всем правилам военного искусства и продемонстрировать превосходство Рима. Сегодня мы имеем дело с бандитами, которые действуют совершенно по-другому. В своей жизни я встречал немало пустых мечтателей, но этот Варавва верит в то, что говорит. Он завоевал сердца этих фанатиков, которые готовы умереть ради него. Нам остается лишь исполнить их желание.
Отовсюду раздались взрывы хохота. Макрон взглянул на офицеров. Пилат завоевывал их расположение.
– Теперь о том, как обстоят дела. Наши подкопщики вскоре закончат рыть траншеи, а Сильвий, наш талантливый зодчий, сказал мне, что пандусы будут готовы к назначенному часу. Мы обрушим на них огонь такой силы, какого еще не было в истории войн. Наша единственная цель – вернуть главный символ нашего могущества, статую нашего императора, и смыть позор унижения. – При этих словах Пилат посмотрел в глаза Макрону. – Для меня великая честь командовать элитным Третьим Галльским легионом. Я знаю, что Иудея не ваша провинция, но она является частью империи. Так вот, во имя императора, всех иудеев, которые не запятнали себя связью с бандитами, и, наконец, во имя самой великой империи в мире я требую от вас… победы!
Когда прокуратор закончил говорить, легионеры, возбужденные его речью, стали стучать эфесами мечей по своим щитам. Ритм ударов становился все более и более быстрым по мере того, как рос энтузиазм легионеров.
Пилат торжествовал.
Окрыленный своей резко возросшей популярностью, он с чувством превосходства посмотрел на Макрона. Префект преторианской гвардии ждал, что Пилат совершит неверный шаг, рассчитывая вернуть себе главенство, но прокуратор сделал все безукоризненно.
Грохот заполонил все пространство до крепостных стен, на которых стояли Давид, Лонгин, Варавва и Каифа, с ужасом наблюдая за распятием еще одного ребенка. Они также видели, что работы по подготовке к штурму продолжаются. Осадные башни были уже подведены к пандусам, а таран стоял за одной из башен, готовый пробивать ворота.
Эти громадные военные орудия произвели сильное впечатление на Давида. Ему казалось, что враг непобедим.
– Если они будут продолжать в том же темпе, завтра утром римские солдаты будут уже у стен крепости, – сказал Лонгин. – Когда они окажутся на расстоянии выстрела от нас, солнце будет светить нам в глаза.
Варавва поймал на себе взгляд первосвященника, который все еще надеялся образумить его, и выражение его лица говорило, что он умоляет зелота обдумать его предложение и положить конец этому безумию.
