Аполлоний верил в молитву, но не в традиционном понимании. Для него представление о том, что боги по просьбам людей могли не следовать суровой справедливости, было богохульством. Так же была ему отвратительна идея, что боги могли принимать участие в осуществлении наших эгоистичных надежд и страхов. Аполлоний знал лишь одно: боги — служители справедливости, строго раздающие нам по заслугам. Всеобщая уверенность, бытующая и в наши дни, в том, что Бог может отклониться от Своего помысла, что с Ним или с Его слугами можно заключать договоры, претила Аполлонию. Ведь существа, с которыми можно было заключать подобные сделки и которые уклонялись от праведного пути, были не боги, а те, кто стоит даже ниже людей. Вот что говорит молодой Аполлоний, беседуя со жрецами Эскулапа: «Так как боги знают обо всем, то я думаю, что тот, кто входит в храм с чистой совестью, должен молиться так: «О боги, воздайте Мне по заслугам!» (1,11).
В Вавилоне, по пути в Индию, он молился следующим образом: «О бог солнца, дай мне доити так далеко, чтобы это было хорошо и для тебя, и для меня. И пусть я узнаю хороших людей и никогда не узнаю плохих, как и они не узнают меня» (I, 31).
Дамис рассказывает нам, что одна из его основных молитв звучала примерно так: «О боги, пусть я буду обладать малым и ничего не желать» (I, 34).
«О чем ты молишься, когда входишь в храмы?» — спросил нашего философа понтифик Максим Телесиний. — «Я молюсь о том, — сказал Аполлоний, — чтобы воцарилась справедливость, чтобы законы не нарушались, чтобы мудрые были бедными, а остальные — богатыми, но честными» (IV, 40). Вера философа в свой главный идеал — не иметь ничего и при этом все — подтверждается его ответом чиновнику, который спросил, как тот осмелился вступить на территорию Вавилона без дозволения. «Вся земля, — сказал Аполлоний, — моя; и мне позволено путешествовать по ней» (I, 21).
Аполлонию за его услуги предлагали деньги, но он неизменно отказывался от них; и его последователи тоже отказывались от всех подарков. Когда царь Вардан с присущей Востоку щедростью предложил им подарки, они отвернулись, а Аполлоний сказал: «Вот видишь, у меня много учеников, но все они похожи друг на друга». А когда царь спросил Аполлония, какой подарок он хотел бы увезти с собой из Индии, наш философ ответил: «Подарок, который понравится вам, ваше величество. Ибо если пребывание здесь сделает меня мудрее, то я вернусь лучшим человеком, чем был до того» (I, 41).
Когда Аполлоний и Дамис пересекали высокие горы по пути в Индию, между ними состоялся разговор, подтверждающий то, как философ на примере будничных событий мог преподавать сокровенные уроки жизни. Вопрос касался слов «внизу» и «вверху». Дамис рассуждал, что вчера они были внизу, в долине, а сегодня — вверху, в горах, недалеко от неба. Аполлоний мягко проговорил: вот что ты имеешь в виду под «внизу» и «вверху». Дамис нетерпеливо возразил, что именно эго, что он в здравом рассудке, и зачем ему задавать такие бесполезные вопросы!* Наставник продолжал: а ты стал лучше понимать природу божественного, находясь ближе к небу, на вершинах гор? Ты думаешь, что те, кто наблюдает небо с горных высот, действительно ближе к пониманию вещей?
Павший духом Дамис ответил, что действительно думал, что станет мудрее, ибо находится гораздо выше всех людей, но боится, что знает теперь не больше, чем до подъема на вершину.
Аполлоний ответил, что так же происходит с другими людьми: «они видят небо более ярким, звезды более крупными, и восход солнца ночью, — все это известно тем, кто пасет овец и коз. Но того, как Бог позаботился о человечестве и какое удовольствие Он получает от их служения; того, что есть добродетель, праведность и здравый смысл, — этого не раскроет Атос тем, кто восходит на его вершину, как не раскроет и Олимп, будоражащий воображение поэтов, пока все сказанное не будет воспринято душой. Ибо если бы чистая душа попыталась подняться на эти вершины, то, клянусь тебе, она взлетела бы гораздо выше этого величественного Кавказа» (II, 6).
Как-то раз в Фермопилах ученики Аполлония спорили о том, какое место в Греции самое высокое, и сошлись на горе Эта. В это время они как раз находились у подножия холма, на котором когда-то спартанцы полегли от вражеских стрел. Взобравшись на его вершину, Аполлоний сказал: «А я думаю, что это место — самое высокое, ибо те, кто пал здесь ради свободы, поднял этот холм выше Эты и выше тысячи Олимпов» (IV, 23).
