Таким образом, у св. Григория душа не безначальна, а, следовательно, и не бесконечна во времени. (Ни один древний эллин не сомневался, что если что-то имеет начало, то непременно имеет и конец, – а, собственно говоря, почему?). Далее, Григорий придерживается общего взгляда на зло, как нечто, не имеющее собственного бытия. “Противоположность добра и зла в понимании св. Григория есть противоположность бытия и воли, иначе – необходимого и случайного. Зла нет, оно не есть, но только случается, бывает. Бывающее же неизбежно имеет конец” [6, с. 186]. Это совершенно верно: зло действительно не имеет собственной сущности, это лишь последствие неправильного выбора свободной воли. В этом смысле зло не имеет бытия, но лишь бывание, оно всегда выступает лишь в качестве паразита на добре. Зла нет, однако злые существа – это реальность, порой сильно давящая все вокруг. Впрочем, к этому мы еще вернемся позже. А пока следуем за логикой св. Григория.
Душа человека, возникшая во времени, тоже не вечна сама по себе. Но она становится вечной по причастию к своему Творцу, через участие в Его жизни, через благодать, дарованную нам во Христе. Можно так это сформулировать: Творец сам живет нас, Он в действительном залоге, мы в страдательном, поэтому только мы и вечны. Грех и зло в эту жизнь войти никак не могут. И, следовательно, будут отброшены. Так в том же слове “0 душе и воскресении” ев. Григорий приводит такое сравнение:
“Как если к какой-либо веревке по всей ее длине пристанет самая липкая грязь, потом верхний конец верви будет просунут в какое-либо узкое отверстие, и кто-либо сверху усиленно потянет вервь через отверстие, то влекомая вервь по всей необходимости следует за влекущим, а облекшая ее грязь, сильным влечением стираемая с верви, будет оставаться вне скважины… Подобное нечто, кажется мне, разуметь должно и о душе, что, опу-тавшись вещественными и земными пристрастиями, страждет она и бывает в напряженном состоянии, когда Бог влечет к Себе свое собственное, а чуждое, как сросшееся с нею несколько, стирает с усилием и причиняет ей болезненные и невыносимые страдания [1, с. 128].
Так происходит очищение души. Святитель продолжает:
“Мерою страданий в каждом – количество порока… Злу надлежит некогда быть вполне и непременно изъятым из существующего… Ибо порок не имеет свойства быть вне произвола, а когда все произволение в Боге, тогда порок придет в совершенное уничтожение, потому что не останется ему вместилища” [1, с. 128].
Очищение душ по ев. Григорию будет продолжаться для дьявола и упорных грешников и после Страшного Суда. Здесь у святителя получается противоречие. С одной стороны, день Суда – это конец истории, конец самого времени, тем не менее, после него в аду продолжается процесс очищения, то есть, позитивных изменений, а это означает, что время все-таки идет. Помните, нечто похожее было как будто у Павла, точнее у него можно заподозрить такое понимание в словах о последнем враге.
Мы же на данном этапе можем выделить и еще несколько отмеченных мыслей святителя, которые можно подкрепить у него и другими цитатами. Мысли эти для Григория самоочевидны, а для нас нет. Они ставят новые вопросы, заставляют осмыслить тему на более высоком уровне.
Во-первых, у зла – временная причина, произволение тварного существа. Но, увы, в том же произволении, в той же свободной воле лежит и причина любви, причина того добра, которое существует в твари. Убирая зло, мы должны убрать и свободу? А с нею и способность к любви? Не слишком ли сложная на самом деле тут взаимосвязь, чтобы так легко, одним временем, добро могло отделиться от зла?
Во-вторых, веревку ев. Григория я не счел бы чистой и после того, как она продернута через такое игольное ушко. Постирать бы ее в любом случае не помешало бы. А если серьезно, то действительно ли, страдание очищает от грехов? От всякого порока? И всякого ли страждущего грешника? Очень сомнительно.
