Филипп открыл окно и застрелил неформала. Тот не был похож на первых трех, но такой же ужасный в своем великолепии и своевольно страстный, лежал теперь, прижимая стилизованное распятие, подо что оно, пытался понять Филипп, но не было в этом ничего чудесного, словно утром когда гвоздь, вбитый в стену, сам собой выпал и не было ни дюбеля, ни эпоксидки, если на нее можно. Немного за пересечением перекрестков шла вялая пристрелка, одни уже отступали. Филипп вышел из авто, прикрыл бегущих. Это были бандиты, им неведом закон, не знакома немецкая этика. Он бросил на мостовую две пятихатки, современные деньги давят лишними нулями, опускают при расплате. Не надо было ждать и часа, чтобы раскаяться в широком жесте. Кто его друзья, их можно посчитать сумасшедшим в угаре, отвязном кровопролитии, танце сабель на игральных костях. Слаб человек, выходя из подворотни.
Андрей не хотел поправлять зеркало водителя, пропускать школьный автобус. Светофор был почти красный. В Тбилиси ему наливали вино, отрезали по-горски. Добрые люди не хотели в открытое море, пока за дверью не раздались крики чтобы сдались, выползли на коленях, поднимая руки, а не с доской на двоих, выбивая зубы, сохранив в последний момент ориентацию подбородка. Жалость к молодым гопам на уровне, но что мешает сломать о них колодку, кроме врожденной вежливости и доброты, поставленной в упрек в жаркой баньке.
Один ползала на коленях, как мечтал о госте, блатно перечислял кто короновал. Они приехали через час, почти убили, сломали стену дома, вынесли на двери плиту, били вызвавшим по толстому стеклу духовки. Андрей словил три хари разом, снес к чертям. Появились черти, точно с картинки маленького пророка. Страшные человек посреди чертей был красным чертом. Он выстрелил два раза, но было не очень больно. Спасли алкаши. Люди слова, не день проведшие на стройке в ожидании чуда. Андрей хотел рассказать о вере, вместе сходить на тризну, плакать в плечо священнику среди прихожанок, набранных на послушать. Им не верилось, что этот человек стрелял, как показал батюшка. Его глаза выражали раскаяние в личной жизни, проблемах с родными, но ни секунды в смертельном грехе. Разве он видел ад, что перенесли они, потеряв кто кого. Некоторые заявились просто так, детство не проходит бесследно. Их доводили, били, унижали, давили тлетворно интеллектом, именами, словами про жизнь на джипах, ресторанах на Новом Арбате, ночной жизни, когда с утра под венец в белом платье.
Филипп не видел чертей в своей истории. Они хватали за ноги, били, нечем было защититься против не чести. Кошмарные существа из преисподней где жарили фальшивомонетчиков занялись им, он не знал раскаяния, боли утрат, стыда и поругания, на все эмоции слова закрывали мозг, но некоторые выскакивали перед взором и не давали увидеть адские порождения. Они лукавы и лицемерны, молитва защищает, когда от сердца, но уверенности в этом нет. Есть правильные слова, и реальные последовательности образов, когда заклинание перетекает в заклятие и чары рассеиваются после ночи мытарств, ужас захватывает целиком и сам сатана приходит и прыгает на голову, обещая навсегда лишить счастья якобы и тем захватывая, мистическим приключением.
Можно просто так стрелять за кого-то, ничего не желая, если откажешься, посадят кому придется. Одни делают плохо, другие отличники, в общем все хороши, есть в этом бандитское. Они ничего не могут, не ты значит другой, общество угорает, подбадривает, призывает к рекордам. Столько есть насильников, убийц, воров. Их осудят, поставят ниже, заставят прислуживать, вытеснят из церкви. Тело бога не его кровь, багряно осенними листьями осушающая грешную плоть. Одни вспоминают, мучаются, не могут себя простить. Говорят, они смеялись, видели в убитых своих врагов. Другие переживают в основном в общем смысле. За возможность спасения, барьер между ними и противоположным полом. Организованное убийство не чета случайной стычке. Приговоренный не видит в герое положительных качеств. Делать что говорят не значит не упасть оземь и слабо молиться не убивать. Оказать сопротивление становится вне морали, чем-то запредельным, что чмырят не в открытую, хотя вся жизнь за одиночку. Нельзя бросить своих считая чужими. Можно встать и заявить, что мы не те, за кого нас выдают.
Андрей взлетал с Тбилиси, припоминая как они трепыхались. Им не было страшно.
Одни умирают сразу, других можно отправить магией жестов на небо, они или попадут в рай, или избегнут страшного суда. Стюард превратился в черта, стал рвать на части беззащитного коммивояжера. Набор Avon упал в проход, раскатилась алая помада.
Рядом падали фужеры, наборы, журналы. Черт наливался, но Андрей смог придти в себя. Черта снова не было. Минуты прошли, пока все вернулась, он снова драл пассажира. Не надо было вмешиваться, это не ритуальная жертва. Они долетели совсем одни, он и маленькая девочка-ангел, она спросила, почему все молчат. Они просто умерли в телах за время перелета. Стали отсутствием себя.
