– Ты это серьезно?
– Что серьезно? – не понял тот. Его глаза были прикованы к письму, которое он перечитывал уже в третий раз.
– Ты всерьез считаешь, что это приемлемо? – спросил, в свою очередь, Карно. Интонации его голоса выдавали осуждение и настороженность.
– В настоящий момент приемлемо все, что угодно, лишь бы это помогло Комитету одержать верх над фракциями, – бросил Сен-Жюст, пряча письмо в карман. – Мне пора в Конвент, – добавил он. – Встретимся на вечернем заседании.
– Это безумие, Сен-Жюст, – бросил ему в спину Карно. – Мы не варвары какие-нибудь!
– Не варвары, говоришь? – Сен-Жюст резко обернулся и взглянул на Карно с нескрываемой ненавистью. – И в чем же ты усмотрел варварство, позволь спросить? В помощи патриотам, не имеющим достаточно средств, чтобы кормить своих детей? В использовании имущества врагов свободы на благо нации?
Карно собирался ответить, когда на пороге возник секретарь с высокой стопкой писем.
– Пришло только что, – торжественно проговорил он, кладя на стол письма, немедленно расползшиеся в ровную лесенку.
– Без твоей помощи мне не обойтись, Антуан, – вздохнул Колло, глядя на новое поступление. – До заседания Конвента еще полчаса…
Разбирать корреспонденцию не входило в планы Сен-Жюста, его мысли были поглощены речью, получившей, наконец, идею, вокруг которой должна выстроиться пирамида аргументов. Он обреченно вздохнул, взял несколько писем и присел на край стола рядом с Колло.
– Чем дольше я думаю об этом предложении, тем больше оно мне нравится, – тихо, стараясь не быть услышанным Карно, снова склонившимся над картой на другом конце комнаты, проговорил Колло спустя несколько минут. – Это добавит революционному правительству популярности, а она нам очень нужна, чтобы дать отпор Дантону. Я поддержу тебя.
Сен-Жюст коротко кивнул и мысленно поздравил себя с новым союзником. Правда, Колло, похоже, не понял, какой удар этот проект нанесет по его друзьям-эбертистам. Тем лучше. Он механически вскрывал одно письмо за другим, быстро пробегал его глазами, оценивая, стоит ли оно внимания, и, в зависимости от принятого решения, делал пометку, кому из членов Комитета оно предназначалось, – это для наиболее интересных писем, – или же просто откладывал в стопку, которой будут заниматься секретари. Скучная, механическая работа, которую Сен-Жюст ненавидел, и потому немало обрадовался, по прошествии двадцати минут, что может оставить ее заботам Колло.
– Мне пора, – провозгласил он, подымаясь и откладывая в сторону не распечатанные конверты.
– Подожди минуту, – попросил Колло, – закончу вот с этим письмом и пойду с тобой. По дороге обсудим идею с распределением имущества подозрительных.
Сен-Жюст с готовностью согласился. Снова присев на край стола, он распечатал очередной конверт – и замер, не в силах оторвать глаз от ровных строчек, выведенных необычным, совершенно прямым, без малейшего наклона почерком с округлыми и изящными буквами, словно вышедшими из-под пера монастырского хроникера, и, подобно хроникам, без единой ошибки или даже помарки. Он снова и снова перечитывал короткое послание, как будто не доверял собственному зрению.
«Вниманию членов Комитета общественного спасения, – читал Сен-Жюст в четвертый раз. – Один из ваших коллег, представляющий себя рьяным патриотом, скрывает королевские драгоценности, которые получил за оказание немаловажных услуг агентам заграницы. Приглядитесь повнимательнее к тому, кто возглавляет Национальный конвент».
И все – ни подписи, ни обратного адреса.
Сен-Жюст почувствовал, как на лбу выступила испарина. Если бы Колло не попросил его подождать, если бы он взял не это, а любое другое письмо, оставив остальную работу коллегам по Комитету, если бы… Опасность разоблачения была так близка, что от одной мысли о возможных последствиях этих нескольких красивых строк к горлу подступила тошнота. «Кто? – спрашивал он себя, снова и снова водя глазами по строчкам, уже не читая их. – Кто мог
– Готово! – Колло с шумом отодвинул стул и встал. – Ты идешь, Сен-Жюст? Антуан! – позвал он от дверей. – Чем ты там зачитался? – весело спросил он, когда Сен-Жюст, сунув письмо в карман, последовал за коллегой.
– Так, ерунда, – выдавил из себя председатель Конвента, проклиная и свое председательство, и общество Колло, и желая лишь одного – остаться в одиночестве, чтобы все хорошенько обдумать.
Но впереди было пять часов заседания. Пять бесконечных часов.
Заседание Конвента закончилось к четырем часам пополудни. Вечернее заседание правительственных Комитетов начиналось не ранее девяти. Таким образом, в распоряжении Бертрана Барера оказалось пять часов, которые он мог использовать по своему усмотрению и которые, поразмыслив немного, решил провести в приятном женском обществе, удалившись хотя бы на короткие мгновения от политических страстей Тюильри, шума Конвента и интриг Комитета.
