Центр, заглядывающийся на окраины, перестает быть центром, загрязняется окружением, как цвет. Однако и без окраины он никому не нужен. Так, перетекая один в другую, они обмениваются массой, словно карликовая звезда с гигантской. В мире бинарно-банальных оппозиций поневоле задумаешься о центре. Плоско мысля, самое простое, конечно, было выдумать этот несуществующий центр как середину отрезка между двумя точками. Но отрезок есть луч, и центр его ползуч. Периферия же, как известно, вожделеет к центру и от силы тяготения накаляется. Жаром движется по направлению к нему и потом затопляет его, как лава. Последний край, обрыв, зыбучие пески. Только на самом последнем и скудном, у бездны на краю, может притулиться честный человек.
А с бабкой же получилось все вот как. Она нажаловалась, что Ал-де замахнулась на нее палкой. Она, бабка, еле увернулась от удара. «Внучка подняла руку на старую бабушку», – объявила бабка-бабуся. Жуткая внучища поднялась на бабусечку. «Вот чему научили». Родители быстро посовещались и вышли на охоту за Олей. Ее искали. Недолго. И, как всегда, нигде не нашли.
А потом случилось ужасное. Мать улеглась на тахту, отец взял Ал за руку и отвел к стене. За спиной у Ал что-то поскрипывало, потом позвякивало, а потом явилось что-то вроде боли. То есть это должна была бы быть боль, но Ал ее не ощущала. Ал, или, скорее, уже я, оборачивалась назад, на мать, которая со своего ложа созерцала, как на сцене казни от пляшущего ремня поднимается ветер. Голубые банты, завязанные ею еще вчера, колыхались на свалявшихся косичках. Что-то было, конечно, позорное в этом стоянии лицом к стене. Центр, находившийся в Ал, вернее, во мне, обесточенный светом, на мгновение съежился.
На обоях росли желтые и голубые цветочки. Я вошла в это блеклое поле цветов, и мне вспомнилось, как однажды мне дали яблоко. Я сидела на комоде красного дерева в огромной комнате, и мне дали яблоко, чтоб я не плакала, потому что, когда взрослые кричали или били друг друга, потом они хотели меня успокоить. Меня одевали как медвежонка, и мне всегда было жарко, может быть, поэтому мне всегда было теперь холодно. Я сидела в шубе, как мне казалось, очень высоко. Яблоко было таким тяжелым и сферически совершенным, что у меня остановилось дыхание. Именно тогда я увидела, что пространство – пористое, что оно наполнено карманами и дверями. Эти двери постоянно впускали и выпускали идущий народ, тени, мысли и разные неплотные существа. Теперь исчезновение некоторых вещей наконец объяснялось. Ведь порой мяч, бусина или слова закатывались и больше не возвращались никогда.
Сейчас, идя по цветочному полю, я подумала, что и люди тоже не были постоянными.
«Когда ты умрешь, я плюну на твою могилу и спляшу на ней», – сказала однажды бабуся моей матери.
Я представила пляшущую карликовую бабусю. В диком танце она бесновалась на сыром холме, откуда мать никак не могла вылезти.
Мать говорила, что бабуся на самом деле ее мама. Мне было жалко ее, что ей так не повезло. Моя мама была намного лучше, все-таки она была красивая, у нее не было такого вытянутого лица, как у Карлика-носа, она была намного моложе и пока не хотела засунуть меня в землю и прыгать на ней, чтоб я не выбралась.
От мысли об этом мне стало душно. Я заглотнула воздух. Цветочное поле поплыло, и я упала на него плашмя.
Господи Боже мой! На Тя уповах, спаси мя, Господи! Пути не знаю, иже камо поиду из Гундустана: на Гурмыз поити, а из Гурмыза на Хоросан пути нету, ни на Чеготай пути нету, ни в Бодату пути нет, ни на Катабогряим пути нету, ни на Ездь пути нет, ни на Робостан пути нет.
Вечер изживал себя и никак не кончался. Под влиянием мыслей о фантазиях становилось почти страшно. Показалось, что в комнатах – чьи-то шаги. Человечек говорил ей: «Запирай дверь на два ключа, на два оборота». Он намекал на брата. Брат приходил к нему в его исповедях неуравновешенному психологу Марии. Немолодой психолог держала цепко свою власть над неуверенным Человечком уже три года. Она подвела Человечка к черте, за которой было ясно видно, что брат, Святополк окаянный, на самом деле не хочет братства.
