Аппендикс полностью

Возвращаясь как-то раз из школы, Человечек-полудитя смотрел, как брат на лестнице перед квартирной дверью избивал свою возлюбленную. Он дал ей несколько оплеух. Из ее носа вытекла красная жидкость, губа лопнула. А он помнил, как, когда он подсматривал за братом, тот целовал эти губы и даже приговаривал: какой, мол, хорошенький носик, вот сейчас ам, откушу! Теперь брат накрутил длинные волосы Офелии на руку и несколько раз двинул ее лицом о перила. Почти месяц она ходила сперва с черной, а потом с синей щекой, прикрываясь косынками и шалями, но по-прежнему ластилась к брату. Что-то, видно, было в нем удивительное, если женщины так обожали его.

На деньги с материнской проданной квартиры Геракл купил себе двести костюмов и рубашек. Он подумывал, не стать ли ему актером. У зэка, даже если он был подкидышем, не могло где-то не существовать любящей матери, а у Геракла она была совсем близко, по-настоящему. И хотя, даже не успев возразить, Офелия и заодно ее младший сын оказались фактически бездомными, она его простила. Каждый день после работы и по утрам в выходные она ходила просить помощи у святой Заступницы, и в конце концов Геракл опомнился. Конечно, он не подарил им квартиру, но подхватил (поначалу лишь в шутку) науку отца-барахольщика и постепенно благодаря натасканному с детства взгляду и ловкости рук сколотил себе состояние, которое с годами только росло.

Когда-то, из-за цирроза печени не доживший и до сорока, отец шастал по домам и под видом что продать подбирал и то, что плохо лежало. Никто не стал бы его за это осуждать, время было трудное, да он и сам старался всячески позабыть о своих проступках. В двенадцать лет Геракл покончил со школой. «Нечего там время терять, – заключил отец, – пусть учится делу». После работы сынок ждал отца у какой-нибудь лачуги его подружки. Отец застегивался на ходу, и они торопились поспеть вовремя к ужину: «Смотри, матери – ни гугу, жена – это одно, а мужчине нужен отдых».

Возмужавший Геракл снисходительно смотрел на женское племя, хотя с лачугами было навсегда покончено. Торгуя красивыми вещами, он полюбил вообще все красивое и понял, как должна выглядеть и вести себя породистая самка. Заступившая во второй половине его жизни на эту роль Ада старалась соответствовать. В свободное от готовки и уборки время она бродила по дому полуголой дикаркой и по-детски рассеянно, но спело выглядывала из легких и дорогих тряпочек. Ее лобок, обтянутый хлопковыми culotte, напоминал Гераклу пухловатое копыто верблюда. Вообще Геракл настаивал, чтобы перевернутый равнобедренный треугольник имел сторону в двенадцать сантиметров и был цвета янтаря. Ада следила за этим так же тщательно, как и за как будто беспорядочной, по заказу Геракла, темно-каштановой копной волос. Цвет глаз, к счастью, у нее и так совпадал с идеалом Геракла. Ей повезло и с малыми губами, которые, по мнению Геракла, ни в коем случае (но тут все, даже дети согласятся, что это отвратительно) не должны были разнузданно вылезать: «Лучше, чтобы чуть-чуть, почти незаметно, как дорогие часы из-под рукава, при некоторых движениях они выглядывали бы из-под верхних». Незачем упоминать о таких банальностях, как тонкая талия, гладкая кожа, длинные, сильные ноги и немускулистые, ухоженные, лучше с прозрачным лаком руки, которыми, однако, она должна была время от времени энергично его массировать по первому и даже невысказанному желанию. Красный лак мог сойти только для таких вульгарных дел, как работа. Да, она тоже была в списке необходимого и располагалась в секторе экономики или государственной бюрократии, например в банке или правильном министерстве. Другими важными качествами, которыми Ада старалась утихомирить придирчивость Геракла, были самодостаточность и молчаливость. Женские упреки в его адрес могли касаться только небольшой сферы вещей, например того, что он не заметил ее новой прически или слишком приставал к подруге. А сердиться ей полагалось, как хорошенькой резиновой куколке, надув губки, чтобы почти сразу же рассмешить его до добрых слез.