Несметное количество кассет вперемешку с одеждой, банковскими распечатками, с исписанными лишь на четверть разрозненными листами распределялись по его двум комнатам и прихожей, залезая ненароком в туалет и на маленький балкончик. Грузно присаживаясь на продавленный диван, он запускал руку и вылавливал первую попавшуюся рыбку. Ему не нужно было рыться в ее потрохах, он и так помнил все до малейших подробностей, которыми ему не терпелось поделиться. «Жду тебя пятнадцатого ноября в клубе на нашей третьей встрече „Неизвестные шедевры“ от Чиччо, – рассылал он километровые эсэмэски в два-три приема. – На этот раз я особенно горд названием, на которое пал мой выбор. Это мое настоящее „открытие“. Речь идет об одном чехословацком фильме тысяча девятьсят восьмидесятого года, в рассеянности записанном мною много лет назад с помощью спутниковой сети и найденном почти случайно среди моего вавилонского собрания видеокассет». И т. д., и т. д., и т. д.
Немногие дочитывали до конца эти трогательные миниатюры. И вовсе не потому, что концентрация личного и притяжательного местоимений первого лица казалась им чрезмерной. Кое-как, теряясь в бездне каждодневных возможностей, лишь самые стойкие добирались до забитого кассетами душного зальчика на окраине, где на неудобных стульях могло разместиться от силы человек двадцать извечных прихожан.
Уже давно Чиччо стал аполитичным и в газеты заглядывал только ради театральной и киношной страницы. Он запросто мог назвать Настасью Филипповну Наташей Филиппóвной, но помнил все перипетии романа, благодаря его лучшим экранизациям. Никто не знал историю местного телевидения пятидесятых – семидесятых лучше его, хотя телевизор он держал исключительно ради видео, а современное телевидение считал источником деменции. Денег от жильцов и помощи старых родителей было достаточно на то, чтобы он мог ходить в кино чуть ли не каждый день и отдаваться фестивалям от первого до последнего показа. Рента позволяла и на концерт, но вообще Чиччо можно было встретить почти везде, где теплилась культура, особенно если она предлагалась бесплатно. Очень кстати в нескольких кинотеатрах у него завелись приятели, пускавшие его под шумок без билета.
Друзьями Чиччо считал только тех, кто разделял его интересы. Его женщины должны были отдуваться в бесконечных марафонах презентаций, джаз-концертов и открытий кино-фестивалей. После нескольких месяцев такой жизни они сдавались. Избранница запиралась дома, окуналась в делание мани– и педикюров, масок из желтка, огурца и даже дорогой черники. Она разглаживала кожу вокруг глаз, вылезших из орбит от усталости и чрезмерной интеллектуальной ангажированности, листала женские журналы, варила себе здоровую пищу и готовилась к новым, менее окультуренным объятиям. Чиччо разочаровывался и обольщал другую. Первое время и она интересовалась венгерским кино семидесятых, увлеченно слушала о перипетиях маккартизма, возвращалась за полночь домой, выходила к восьми на работу, а к пяти вечера уже готова была для нового рейда. На поцелуи и ласки оставалось мало времени, разве что в машине, но Чиччо, который сохранял благородство и изящество в любом своем движении, все же был круглой формы, и вертеться в тесноте салона ему было не с руки. Но ведь не ради женщин и даже мужчин или вообще человечества существовали увлечения Чиччо! Никогда, ни за какие коврижки он не отказался бы от похода в полулюбительский театрик, где рассказывалась реальная история похищенной в восьмидесятых и до сих пор не найденной девушки. Никакие вечеринки той или иной подруги, ни бессмысленные, но все же приятные прогулки в парке, ни поход с ней к врачу или утирание ее слез, ни сидение у ее постели во время болезни не могли бы его искусить на отречение от своей веры в Культуру. Всем остальным он тоже, конечно, занимался, но только если день или час выдавались культурно незначимыми.
Дольше всех терпела Тина, с годами дурнея от недосыпа и распухая от неправильного питания, но потом все-таки его оставила. «И вовсе не из-за культуры, – говорила она, – а из-за его черствости и эгоизма».
Ко мне Чиччо относился снисходительно, как ко всякому, кто не отвечал на его приглашения мгновенным согласием, приберегая меня, однако, для бессонницы и ночных разговоров по душам. Увы, с его точки зрения, мы не могли считаться друзьями: да, мне нравился его бархатистый голос и анекдоты из жизни реальных людей с отлично выстроенным сюжетом, закольцованной структурой и саспенсом, которыми он управлял, словно опытный штурман, но я не могла слушать их бесконечно.
