Аппендикс полностью

Перед выступлением Чиччо всегда готовился и волновался. Он даже надевал тематически подходящую рубашку или добавлял в свой гардероб какую-нибудь хитроумную, связанную с фильмом деталь. Предваряя введение, на кассетнике звучала неслучайная музыка, и Чиччо, которого все уже видели за пять минут до этого, вдруг появлялся из-за последнего ряда складных стульев преображенным и приподнятым. Кинопросмотр начинался с неповторимого рассказа, который, если б не обстоятельства банальности времени, продолжал бы расти и расти, словно вечнозеленое дерево. Чиччо не носил часов. Пожалуй, он был самым счастливым человеком нашего города. Правда, когда он возвращался из какого-нибудь университета, куда его приглашали почитать курс лекций, вместо привычного довольного выражения на нем лепилась маска скуки. «Здешний академический, особенно гуманитарный мирок миазмичен и малогуманен. Там подвизаются в основном те, кто прошел конкурс на наличие анатомически правильно устроенных ушей для запоминания сплетен о коллегах и на раздвоенный язык для их распространения». И он рассказывал, что похуже, чем Иакову – за Рахиль, здесь годами нужно служить барону или баронессе, которые зато со временем могли выделить кусочек жердочки, чтобы постоять или вспорхнуть. Что тот, кто не следовал правилам, но все же сумел как-то забраться в курятник, должен был хотя бы подкудахтывать, чтоб не заклевали пернатые со стажем. Архитектура иерархий слаженно защищалась балестрами высокомерия и геронтократии, ушатами пофигизма и халатности обычно ненавидящих друг друга профессоров. «Здешние академические работники – самые живучие существа после тараканов и крыс, они смогли повернуть время вспять, как будто и не было наших шестидесятых-семидесятых. Но и правители, и вассалы – вполне ординарные люди, а вовсе не демоны. Они поступают так по привычке, которая становится долгом службы». Каждый раз, когда Чиччо возвращался к этой теме, мне вспомнилась одна фотография Клоаки Максима: в дальних уголках вокруг кишащих в экскрементах червей бесновались охальные крысы. Неужели Храм Наук и Знаний мог сравниться с этой гнусной подземной правдой нашего города? Нет-нет, ни в коем случае! В университетах все происходило открыто, все все знали, а крысы были хоть и абсолютным, но все же большинством маргинальным, и их принято было игнорировать, травить при свете дня, если какая-нибудь сумасбродка вдруг выскакивала поживиться средь грязных мусорных баков и раскиданных объедков.

Привычки Чиччо были совсем неакадемические, поэтому все ограничивалось его эпизодическими выступлениями в какой-нибудь провинциальной альма-матер.

Кстати, сам Чиччо в лучшие времена меж ТВ– и кинопросмотрами учился на философском факультете. В ту пору он снимал небольшую квартирку вместе с товарищем постарше, с которым познакомился то ли на одном из собраний-хеппенингов, которые случались тогда раза по два на день, то ли за чтением граффитти на стенах универа: «Настоящий марксизм – это марксизм братьев Маркс», «Смерть бюрократам, возглавляющим Компартию Италии», «Отстоим право на безделье!».

Да-да, все-таки это было во дворе универа, на собрания он ходил редко и только раз оказался на демонстрации. Формы массового гипноза вызывали в нем любопытство, но лично на него не действовали. Бородатый парень, который показался Чиччо давно знакомым, стоял рядом с офигенной красавицей. Только что вместе с подругой она закончила рисунок девочки с косичками и виртуозно дописывала: «Моя матка, сама и решу, что с ней делать!» Чиччо был с этим абсолютно согласен. Одна его соученица чуть не погибла под нелегальным ножом мадам, и все хорошие мальчики вместе с нехорошими девочками боролись за легализацию абортов, которые в то время карались законом. К тому же никому не хотелось услышать в свой адрес другой лозунг: «Товарищ – в борьбе, фашист – в постели». Но, говоря по совести, в тот момент Чиччо стоял здесь только из-за этой красотки.

– Приветствую вас, Жижи, – куртуазно улыбнулся он ей.

Девушка остановила на нем огромные серьезные глаза.

– Это ошибка, – поставила она баллончик на землю, тряхнув короткой стижкой.

– Тогда Лили?

Догадавшись, что перед ней очередной приставальщик, она усмехнулась:

– Может, Дуду или Пипи? Ты ищешь своих пропавших собачек? – чуть сдвинула она черные густые брови.

– Джейн? – продолжал настаивать Чиччо. – Или Фанни? Но у нее тогда были более длинные волосы.

Наконец и парень обратил внимание на Чиччо. Он так оглушительно взорвался смехом, что заразил им всех остальных.

– Ты не угадал даже с десятой попытки. Гениально! Ее зовут… Он был широкоплечим, очень худым, и, насколько можно было различить под густой рыжеватой бородой и падающими на лоб каштановыми волосами, у него были правильные черты лица, которое продолжало оставаться гармоничным даже во время этого пугающего, дикого смеха.

– А я могу и сама представиться, если сочту нужным, – чистый голос перебил веселье, и чуть вздернутый на конце нос этого сокровища задрался еще выше.