Аппендикс полностью

Вернувшись на несколько дней из своего очередного таинственного и слишком долгого отсутствия, друг, который отлично играл в покер и понял расклад с первой же минуты, мудро решил, что в этот период ему было не до красоты и что он не мог никому гарантировать свое внимание постоянно. Будучи настроенным против собственничества и собственности, он принял помощь Чиччо как что-то само собой разумеющееся, пожалуй, даже с благодарностью. Карон же, при желании, могла и дальше проявлять свою щедрость. «Нет места двоим без триплекса», – вспомнил Чиччо старинную рекламу. Кухонная плита «триплекс», марки форнорамы, позволяла к тому же легко переделать «форно» в «порно», но это было только шутки ради, их джентльменские отношения были исключительно посменными.

Однажды, когда они возвращались домой из одного из многочисленных киноклубов, у входа их ждала полиция. Слабость Чиччо заключалась не в том, что он слишком много и порой высокопарно говорил, ведь его речь была лишь строго индивидуального и прихотливого пошива, а в том, что он был рассеян. У него была превосходная память на имена, он мог цитировать целые эпизоды из фильмов и куски ТВ-передач, помнил множество песен и дат прошлого и умел угадывать характер людей, но иногда от него ускользали важные детали. Например, он совершенно забыл, что как-то в их общем шкафу нашел холщовую, странно тяжелую сумку, которая придавила пару его упавших брюк. Что он хотел ее сдвинуть, но не смог, и пришлось просить помощи, и они вдвоем поставили сумку на балкончик, но что потом ее и след простыл, а Чиччо так никогда и не поинтересовался, что же в ней было.

И вот Чиччо возвращался домой вместе с другом, а пришел один. В почти непролазной тьме южной ночи друг скрылся за поворотом переулка и исчез. У него было отличное ночное зрение, да и вообще он был все время начеку. Конечно, насколько позволяло время, исчисляемое секундами, он пытался убедить юного Чиччо, чтобы тот тоже дал деру, что это просто необходимо, но Чиччо спешил к началу передачи Спортивное воскресенье, которую никогда, а тем более в тот день не мог пропустить, и был непроницаем для любых намеков. Поднимаясь по лестнице между четырьмя работниками порядка, Чиччо элегантно шутил, по-актерски улыбался, обращаясь к ним запросто, как к товарищам. Но на середине пути, заметив их нелюбезное молчание, он перестал это делать. Он никогда ни перед кем не заискивал, и на бороздках его мозга не записывалась полная предрассудков общественная память. На месте, где у многих росли мягкие хрящи приспособленчества, у него крепилась несгибаемая вера в изначальное общее равенство. Он просто не смог бы начать лебезить и угодничать. Его тело не умело наклоняться должным образом, а лицо – делать нужные, рекомендуемые инстинктом выживания мины. Так же точно в его сознании не было предопределенного страха. Полицейские для него были такими же людьми, и ему казалось вполне естественным, что их тоже мог заинтересовать американский период Любича. К тому же потенциально они представляли собой неплохую аудиторию.

Перевернув дом вверх тормашками, полицейские потащили его на чердак, на который можно было попасть только из их квартиры, и там Чиччо как раз и вспомнил незначительную сценку перестановки сумки. С помощью вдруг снизошедшей на него суперсмекалки он с самого начала отрицал какое-либо свое знакомство с этим объектом, тем более с его содержимым: когда полицейские открыли молнию и расстегнули ремни, под газетами открылись разобранные на части автоматы MAB-38 и TZ-45. Даже Чиччо, идущий порой против течения своей эпохи, знал, что подобными штуками партизаны во время Сопротивления[86] уничтожили не одного фашиста и фрица.

Застыв в изумлении перед сумочкой, пытаясь преодолеть обморочный холодок в животе, Чиччо все же и тут не удержался: «Когда мертвые начинают ходить, господа, нужно прекратить убивать. Иначе поражение неизбежно», – процитировал он фразу из свежего фильма Ромеро, уже с первого показа ставшего классикой, хоть, по мнению Чиччо, и сильно попорченного монтажом Ардженто. Стояла жаркая весна семьдесят восьмого, и каждый пятый молодой человек мог оказаться борцом за справедливость, каждый десятый – сторонником политического убийства, ну а потенциальным заключенным, наверное, – каждый второй.

Выпустили Чиччо через два месяца за отсутствием улик, так ничего и не добившись и тщетно перетаскав по допросам некоторых посетителей их квартиры, не знавших об аресте хозяина и решивших зайти. А друг, который для него из-за этого события вовсе не стал менее значимым, случайно вернулся в его жизнь через много лет, но никогда уже больше не вернулся в свою. С тех пор он стал жителем Яилати, а в Италию, хотя она была на расстоянии вытянутой руки, попадал лишь по случаю. Из всех своих бывших многочисленных друзей, родственников и знакомых он виделся только с Чиччо. И иногда Чиччо в просветах между своими культурмиссиями и хаотичными романами, которые он держал в строжайшем секрете, уделял ему какой-нибудь дождливый, одинокий вечерок.