Зародившись примерно через два года после возвращения отца с войны, доутробной памятью Вал вобрал в себя не только гул римских бомбежек, но и обледенелые пространства Дона, запах изб, пороха и спрессованной смерти. Отец не любил говорить о тех годах. О двух, когда он еще мальчишкой оказался на совершенно чужой земле, где по идее вождя должен был убивать ее жителей, и трех, которые провел за это в плену. Только когда отец встречался с Гиго, как рыба подо льдом, перед Валом смутно мелькали тени странных образов.
Набитые мужчинами закрытые вагоны месяцами продвигались по плоскому безграничному пространству. Изредка открывались двери и выбрасывали мертвых в белизну вселенной. Пили растопленный снег из жестяной маленькой банки вместо ковша, два глотка – за три дня, драка за воду, смердило от разлагающихся тел и прогрессирующей гангрены раненых, жирели вши, под липкой одеждой чесалось до костей, моча из параши вытекала на пол. Сидели впритык, кого-то рвало от вони и слабости, и солдатик, весь в бинтах, писал на жиже одну и ту же букву «А». О еде уже не думалось, хотя умирали и просто от слабости, без единой раны, но это было только начало, в лагере из тех, кто с ним ехал тогда, осталась одна треть. Однако не только обхождением («заслуженным, конечно», – соглашался он с Гиго), смертью друзей и болезнями было страшно то место, а и страхом самого себя. На сотни мужчин – всего двадцать мисок, заглоченное крупяное варево, недопеченный хлеб высвобождались поносом, и тиф перескакивал с одного воротника на другой. Бесконечно рыли траншеи для мертвых, а голод нашептывал свое бескровными губами, так что научились промывать человечье дерьмо, что плавало в канавах у бараков. Как всегда, немцы проявили организованность. Превратив жестяные чашки в решето, они обменивали килограммы непереваренного, добытого из народного кала проса, словно крупинки жемчуга, на ценные предметы.
Кое-кто (порой горели огоньки у бараков и несло духом братьев) втихаря стряпал на гриле из умерших. Отец Вала думал, что лучше сдохнуть, чем есть человечину, Гиго знал, что выживет и так.
Ночные абсурдные допросы, труд – мерзлая картошка. Выколупывали ее ледяными лопатами, выцарапывали из парафиновой бедной земли. Жар и бред. Чудились запахи родного. Неужели февраль уже? А как у вас пекут карнавальные сласти?
Сколько таких же, как он, осталось на дорогах во время бросков отступающей армии и медленного обратного пути под конвоем уже после захвата русскими? Истощенные и раненые оказывались рядом с теми, кто упал еще до плена несколько дней назад и сейчас неторопливо разлагался под снежным саваном. «Давай, давай, быстро», – повторяли конвойные. Четырнадцать дней бесконечного марша, если не считать пяти суток отступления. Тогда свои офицеры точно так же толкали их дулами вперед, парнишек в легких ботинках и летних шинельках, по снегу, за дуче, за родину. Кто-то падал без сил, кто-то – под пулей караульных офицеров, расстреливающих отстающих, кто-то продолжал с трудом тащить себя непонятно куда. С касками поверх подаренных местными женщинами платков и тряпок, набросав на себя, что могли, они были давно равнодушны к дуче и к родине. С заиндевевшими бородами набивались в заброшенные избы и хлева, а утром те, кто был внизу, оставались лежать. Одежду мертвых успевали разделить за секунды.
«Туда не пойдем, – говорил крестьянский паренек городскому, – лучше не спать, чем завтра не проснуться», и дрожали в оставшихся стогах, отсиживались за сугробами. Когда отец Вала рухнул на снег, Гиго умолял его подняться. Однако парень не желал вставать ни в какую. Вся земля, докуда хватало глаз, была похожа на шерсть снежного барса от еще кое-где не запорошенной одежды. Нет, он совершенно не собирался умирать, как многие из тех, кого они знали и с кем свели дружбу, он просто покорился своему неистовому желанию прилечь хотя бы минут на десять. «Солдат обморозил ногу, пропустите», – Гиго стремительно взвалил ледышку на свои бычьи плечи. Один башмак у солдатика и правда был дырявым, хотя все еще был башмаком, в отличие от того, что пришлось напялить многим другим злосчастным завоевателям. Исполин Гиго зашагал так быстро, что отбился от колонны и заодно от смерти. Пройдя через лесок, он оказался среди нескольких изб, и его крестьянский взгляд приметил следы жизни. В нерешительности он топтался у калитки. Вскоре по тропинке к ним подошла женщина без возраста, из-за спины которой выглядывали щуплые дети. «Немцы? – буркнула она хмуро. – А,
