Аппендикс полностью

При наступлении первого тепла всей бандой строили шалаши в лесу и заваливались в них спать в жаркие ночи. Время от времени устраивали вылазки в огороженный город психов в Санта Мария делла Пиета. Прячась за деревьями, пробирались к детскому павильону. Некоторые там в самом деле были чудиками, но остальные казались не более сумасшедшими, чем они сами. Вечно голодные, обритые, оборванные и худые, в ботинках без шнурков, в неподпоясанных халатах, они рассказывали, что кто себя плохо ведет, того медсестры наказывают током и монашки привязывают к кроватям не только, как обычно, на всю ночь, а на несколько дней и кормят бурдой, но не как всегда, а из шланга. С благодарностью они проглатывали печенье, что мальчишки таскали для них из дома, тянули руки за кусками разрываемой Валом буханки еще теплого, сворованного из больничной пекарни хлеба.

«Не против слабых, а за них, не против слабых, а против их обидчиков, маленькие мрази», – приговаривал отец, на выдохе опуская руку. Протащив Вала и его младшего брата за собой на несколько сотен метров, он наломал прутьев в леске. «Кто бы мог подумать?» – переглянулись братья, уже даже не пытаясь выпутаться или улизнуть, так силен был гнев отца всего лишь из-за того, что малоумного и доверчивого толстяка Вито, превратившегося потом на время из хитроватого добряка в запуганного и недоверчивого дебила, просто в шутку банда оставила в павильоне.

В субботу, одетые в чистые штанишки и гольфы, братья явились с опущенными вихрастыми головами в один из бараков южных иммигрантов. Их кричащая бедность поразила Вала, так что ему стало даже стыдно за свой и братнин безупречный вид, и он пообещал себе непременно и поскорей поехать в эту их Калабрию, чтобы понять и разобраться, почему эти люди должны были вгрызаться в равнодушную к ним чужую жизнь, почему ради этого оставляли родное.

Как только банда пробралась на территорию в следующий раз, он предложил товарищам-психам свой четкий план побега. К его изумлению, никто не согласился: «Поймают, как уже случалось, накажут и могут перевести в другой павильон, а оттуда уже не выйдешь». Это было его первым разочарованием в социальном усовершенствовании, и постепенно он перестал ходить к дурикам. Даже передразнивать тамошних взрослых ему было уже не смешно.

Когда ложились в высокую пшеницу и дрочили, кто скорей, он, в отличие от других, не боялся ослепнуть и был абсолютно уверен, что Дева Мария не станет неутешно плакать из-за подобной ерунды, так же точно, как был уверен в том, что коммунисты не едят детей. Кто-то сказал, что, если еще и закурить, получится точное воспроизведение любви. Всем показалось, что и правда похоже, хотя никто из них пока не располагал точными мерами сравнения. На всякий случай, по очереди держали на виду у всех запретные, восхитительные картинки с женским. Может, потом кто-нибудь и рассказывал о содеянном на исповеди, отмаливал грехи, но уж точно не он. Из всей их семьи на службу заглядывала только мама Ирланда, названная так в честь борьбы за независимость этой страны. Что-что, а бороться она умела. Это она настояла, чтобы ее мальчиков все-таки покрестили и чтобы они, как и все остальные приличные дети, пошли к первому причастию.

Как раз незадолго до него разразился скандал. После того как отец Вала зашел к приходскому священнику Дону Пеппе, тот с красным лицом, схватившись за голову, выскочил из церкви и обронил свою зуккетту у выхода. Зато вскоре, впервые за существование их прихода, бедные дети причащались не в монастырской развалюхе, а в красивой церкви вместе с богатыми. Ирланда обожала своего мужа, но все же просила помощи и у заступников, набирая для сыновей по церквям пестрые картинки с их изображениями. Как и многие римцы из народа, она не забывала помолиться на ночь, но нарастила коросту безучастия в ответ на медовые театральные представления их обидчика и векового контролера церкви, взирая на них с холодком сочувствия, как на причуды какой-нибудь дальней взбалмошной родственницы.