Разбуженный моей пристальностью, он открыл глаза и нежно улыбнулся. «От тебя так душисто пахнет», – проговорил он волнующе скрипучим баритоном, который для меня символизировал мужское, и у меня зятянуло в низу живота. «Ох. Молчи, молчи, не отвечай, просто улыбнись, не разжимая рта, чесночный туесок», – остановила я себя, и мы посмотрели друг другу в зрачки, ища в их бездонности все, что напридумывали себе за предыдущую жизнь. К счастью, он не предпринял никаких касаний и подползаний. Его рука под моей головой на сегодня была началом, у которого совсем необязательно должно было быть продолжение. Мне тоже нравились плотины и замедления сюжета, возможность посомневаться и помечтать, если его поведение диктовалось именно этим. А может, причины были совсем другие, я же ничего о нем не знала. И все же, даже если он вел себя так сдержанно только потому, что тоже наелся чеснока, ритм пока был правильный.
Тщетно постучав и побарабанив в дверь, мы вошли в соседнюю комнату. Повсюду стояли коробки с вещами, разносортная одежда валялась на нескольких стульях, на столе, на полу. В огромной кровати, свернувшись калачиком, разбросав вокруг куртку, штаны и носки, не сняв футболки, отражающийся в огромном зеркале, которое так странно выглядело в этом убогом жилище, спал наш златокудрый, хоть и грязноватый малыш. Мне даже показалось на секунду, что вот мы, родители, заходим на него полюбоваться. Почувствовав взгляд, Диего приоткрыл веки и сразу нахмурился, вспомнив, видимо, причину, по которой мы пред ним предстали.
Переполняясь материнскими позывами, я предложила Диего помыться, а сама занялась складыванием барахла. Вал пошел купить чего-нибудь к завтраку, и я опять успокоилась. Кажется, мы оба пока наслаждались этой пародией на семью. Диего еще был в ванной, когда Вал вернулся и прямо с порога, вместо песенки про счастливых поросят, заявил:
– Не знаю, что делать, наверное, придется искать этого несчастного в морге. Где еще? Но кто туда пойдет? Мальчик сам по себе? Ты, насколько я понимаю, не можешь его сопровождать. Я, к сожалению, тоже, – и он передал мне сверток с теплыми рогаликами и мешок с йогуртами, молоком и печеньем. – Кофеварка-то тут хотя бы есть? А то я без своего утреннего кофе с молоком как черт без копыт.
Усталый, с чуть ввалившимися щеками, с горящим взглядом, вошедший в тепло с утреннего бодряка, он был слишком хорош. И в отличие от меня он был полностью захвачен происходящим. Его участие было натуральным, почти небрежным, как истинная красота.
– Да все у нас есть, – ответил за меня вылезший из ванной Диего. О счастье, он даже помыл голову! Бедный мальчик. Он принял меня за друга, когда я в немалой степени ошивалась здесь, чтобы быть поближе к тому, кого в то же время хотела вырвать с корнем, как какой-нибудь лопух. Нет-нет, теперь, кажется, начиналась новая жизнь. Такими чистыми мы могли победить саму смерть, и, словно голубоволосая фея, я оглядела своего воспитанника. Даже в этот тусклый ноябрьский день мысль о морге, где нужно было искать человека, с которым совсем недавно ужинал и танцевал, ощущалась как инородная. Неужели больше не было никаких зацепок? Нужно было еще раз попытаться подоить Катюшу и Джаду. И тут мне смутно вспомнился петушистый типчик из оптики Лавинии. Совсем недавно она сказала, что бежала от него, потому что он пытался поставить нашего Диего на дорожку блядства. Как я могла забыть об этом? Мозги влюбленных хуже мозгов дегенератов, они включаются только от моторчика половых флюидов. С досадой, поняв вдруг причину давней боли в лопатке, я резко выдернула из себя занозу, и, конечно, на поверку она оказалась всем отлично известной стрелой Эрота. Как какой-то контрабандист или насекомое наездник, которое забрасывало свои личинки в тела случайно подвернувшихся жертв, он сеял смерть и перемены. Едва я выбросила эту стрелу за окно, меня, словно дятел в глубину, клюнул еще один самый простой вопрос, который почему-то не заныл раньше: а как вообще им удалось снять эту квартиру? Кто может сдать жилье трансу-нелегалу в компании с несовершеннолетним? Ведь непременно за ними скрывался какой-то посредник, и если это не был прежний сутенер, то, стало быть, должен был найтись новый! Им мог быть и какой-то знакомый со стороны, у которого документы были в порядке. Но у таких людей, как Лавиния, увы, знакомства ограничивались коллегами, покровителями и клиентами. Не случайно наше общение было воспринято всеми как что-то исключительное или даже чудоподобное.
Диего ничего не знал о причинах их скоропалительного переезда, но сразу же вспомнил типчика, назвав его имя: Кармине. Точно, я тоже припомнила, как Лавиния недружелюбно приняла его в оптике в день нашей второй встречи.
– Значит, пойдем в бывшую оптику и попробуем найти концы этого Кармине. Хозяин, кажется, с ним дружил?
Диего, однако, не был уверен в нежных чувствах между хозяином и Кармине.
– Они часто ссорились, – вспомнил он. Джиджи не любил, когда Кармине приходил в оптику.
– Но разве твой дядя не оказался там как раз через него?
