«Не смотри, – сказал он мне, – это пьяница». И мы перешли на другую сторону, а потом спустились в полуподвал. Там в жарко натопленной комнате на лавках вокруг деревянных столов восседали мужчины в расстегнутых пальто и пили из стеклянных высоченных кружек пенистую желтую жидкость. Пена была, как у прибоя, но желтое оказалось противным. Дед Володя осушил две большие кружки, а во время третьей распил «по чуть-чуть» с друзьями. Все они, кроме него, вытаскивали это «по чуть-чуть» из-под полы. «Горькая, – говорил Володя, – невкусная, а я выпью, потому что жизнь моя тоже горькая, и сам я горький насквозь, а ты маленькая и сладенькая. А бабам ничего не скажем, зачем им знать о нашей жизни?» – и он утирал мне пивные губы клетчатым, отутюженным Дуней платком.
Дед Володя не был моим настоящим дедушкой, а был третьим мужем моей бабушки, но настоящих у меня не было, если не считать того, что появлялся во время праздников на площади, да того, который складывался из фарфоровых пробок на потолке. Эти же живые дедушка и бабушка с дочерью двухметрового роста жили на острове, и еще издалека в эркере последнего этажа была видна их желто-зеленая лампа и чайная роза.
Вот они объедались! Уже после выхода на сцену красочно теснивших друг друга закусок торжественная пресыщенность заполняла меня вплоть до макушки, а ко второму блюду вилка уже сама равномерно поднималась и опускалась, сама набирала и накалывала, пока едок тем временем сползал все ниже и ниже. После заключительного аккорда сластей, со вздутым брюхом, коленопреклоненная, я перебиралась на диван. Глядя снизу вверх на толстенное стекло телевизора, порыгивая и попукивая, я, как и весь народ, пыталась любить фигурное катание.
Дуня и ее семья, как и Надя, тоже жила в коммуналке. Диван, на котором мы смотрели телевизор, ночью превращался в большую кровать, и на нем, неподалеку от моей раскладушки, спали Ляля и ее молодой муж-моряк.
Однажды я проснулась от шума. Под светом глядящего сквозь тюль рыжего фонаря Ляля и моряк сцепились друг с другом. Они хохотали и извивались, кружевные тени от занавесок ходили по ним и откинутому одеялу, и я увидела под приподнявшейся ночной рубашкой Ляли черный куст волос, хотя вообще-то она была блондинкой. Ляля и ее моряк были взрослыми, но вели себя как дети. Ко всему прочему, она спала со своим мужем без трусов! Вообще, в этой квартире я узнавала много нового, но для него пока не находилось места, как для лишних карточек от лото.
Иногда рано утром Дуня брала меня на рынок. В крытом стеклом гигантском павильоне рядами выстраивались продавцы любой еды, цветов, валенок, деревянной посуды, а главное – игрушек. Многоязыкий шум, кураж черноволосых зазывал с гортанным акцентом и чмоканьем воздушных поцелуев для нас, небывалой величины фрукты и янтарный изюм с молчаливыми желтолицыми продавцами в тюбетейках, синеглазые старухи в платках, с поклоном подающие «попробовать медку», яблочный дух – вот что означало пойти на рынок, и уже само раскатистое «р» предвещало петушка на палочке из жженого сахара и, может быть, даже пахнущего смолой медведя, который, если дернуть за нитку, начинал играть на балалайке.
Дуня повязывала голубую капроновую косынку с блестками и, когда мы выходили на улицу, надевала такую же, только розовую, и на меня, потому что на острове дул
Переходя от одного лотка к другому, Дуня вступала в разговор с продавцами, пробовала, хвалила или порицала товар, сбивала цену.
Две охотницы, мы возвращались с переполненными сумками, и начинались приготовления к обеду. В ритме развеселой плясовой из комнаты мы тащили кастрюли и сковородки на коммунальную кухню. Ощипывалась курица. Хруп! Взрезалась ее утроба. Тускло блестели круглые желтые тельца еще не вылупившихся цыплят. Мелькала Дунина рука, и, бескрылые, они слепо летели в жестяной бак. Внутри мертвой крепились кусочки мяса серого и сизого цвета: «Печень, кишки, легкие», – на бегу объясняла Дуня, отдирая их с легким хрустом.
