Аппендикс полностью

– А меня он от смерти спас, – прошамкал Ткаченко. – Когда было это жидобиение, был у меня такой случай: заставили меня их закапывать. Вот бросаю я землю, бросаю, и вдруг – мальчонка среди раненых и трупов, ну едва ли годик ему, невредимый, смотрит на меня, смеется и в меня обратно землю ручонками кидает, игру такую затеял. Потемнело у меня в глазах, лопата-то выпала, зашатался я и упал. До сего дня никому этого не рассказывал. Потом хотел под поезд броситься. А Моисей Маркелыч мимо проезжал. Остановился, подошел: «Ты, Ткаченко, лучше бы уж с гранатой бросался, а так что?» – утащил меня оттуда, до дома отвез на своей телеге. В тот год ведь только немецкие составы у нас проходили. А многие тогда жидов вызывались закапывать: и вообще, и за то, что они после революции поперли в ЧК, но дитя-то было при чем?

«А что с ним стало?» – хотела было спросить Оля, но испугалась.

– Прости, браток, – отец подвинулся, обнял Леню. – Совсем наш Ткаченко выжил из ума, городит незнамо что.

Ткаченко застенчиво улыбнулся.

Перед кашей на выгон молились хором, и Оля не сразу расслышала, как негромко и все же перебивая молящихся, распространяя вокруг будоражащий спиртовый дух отец завел под сурдинку неподобающее: «Люди идут по свету, им вроде немного надо, – встал он, пытаясь выпрямиться, – была бы прочна палатка, и был бы нескучен путь». – Из сенцов, куда, выбежав из-за соседнего стола, уволокла его мать, какое-то время еще глухо доносилось продолжение: «Но с дымом сливается песня, ребята отводят взгляды, и шепчет во сне бродяга кому-то: „Не позабудь“». «Не позабудь» отец повторил несколько раз особенно громко, растягивая «у» в какое-то волчье завывание. Молящиеся усилили громкость, отца усадили обратно, и он смущенно зашептал вместе со всеми «Святый Боже».

Утром седьмого ноября нас разбудил ор рупора и далекий, накатывающий приливами гул, отвечавший ему: «Уррра!» Позавтракав яйцами всмятку, мы вышли из дома.

«Завершим пятилетку досрочно!» – приподнято вкручивал нам в уши голос с площади.

«Ура!» – крикнули мы с сестрой и погремели трещотками.

От тесноты красного пространство пошло волнами. Наверное, все люди города одновременно вышли на площадь, и ворота в наш двор закрыли, чтоб там не собирались пьяницы.

А вечером – бабах! – рубиновые, изумрудные, брильянтовые звезды нарождались из грома и росли, сияя ярче настоящих. Огненные фонтаны били в зябком небе, и с одного из мостов мы смотрели, как они гаснут во тьме воды. Пьяницы теперь свободно бродили по улицам. Кто распевал песни, кто просто сидел или лежал в закоулках уже открытых дворов.

Когда после праздника воспитательница на первом занятии спросила, кто враг нашей родины, Наташка сразу ответила: «Пьяница». «Он, – сказала Наташка, – у меня в самом конце любви, самый неродной». «Нет, – перебила ее воспитательница, – пьяница – это просто плохой и несчастливый человек, который не понимает, что надо радоваться тому, в каком прекрасном мире мы живем, а враги – это те, кто разжигают войну, убивают детей. Вот мы сейчас живем мирно, строим нашу любимую родину, а есть другие враждебные страны, где капиталисты не дают трудиться и жить людям дружно».

Значит, получалось, что капиталисты были хуже пьяницы. Но я пока их не видела. Наверное, они были так же невидимы, как и белые. Пьяницы же встречались мне часто. Как правило, они были в кепках и невысокого роста, небритые или с растрепанной бородой. Когда мы ходили сдавать винные бутылки, они беспрерывно прибывали к пункту сдачи с авоськами.

Иногда из вонючей тьмы нашей подворотни вылетали зеленые бутылки и, натолкнувшись на стену, рассыпались осколками.

«Убирайтесь отсюда, блядищи», – ругался худой человек в лохмотьях, развалившись в луже собственной мочи. «Не оборачивайся, бежим!» – дернула меня за руку сестра, и стекла зазвенели нам вслед шлейфами принцесс изумрудного царства, которые жили под люками и завладевали городом по ночам.

У нас дома тоже было несметное количество пустой тары, зеленой из-под вина и белой из-под молока, и мне очень хотелось, чтоб сестра повторила сцену нападения, притворившись тем страшным человеком. Она, однако, не желала быть пьяницей и предлагала, чтоб им была я, но я просто так не могла поднять руку на старшую сестру.

Как-то вечером, когда мы с дедом Володей шли в пивную, на стене дома под светом единственного фонаря мы испугались огромной тени. Скрючиваясь все ниже и ниже, ее хозяин сидел на мокром асфальте. На перекошенном синяке его лица один глаз был почти неразличим, другой медленно полз по небритой щеке. Дед Володя захлопнул мне глаза ладонью. Он был богатырем, и, когда я ехала по эскалатору, я знала, что он, словно Атлас – небо, держит на своих плечах движущуюся лестницу со всеми людьми, а после их ухода кувалдой и молотом строит под землей метро.