Я их, конечно же, изучил: бетель был большим, сухим, почти черным листом, пахнущим черным перцем, который в раскрытом виде напоминал формой женские органы – великолепный знак. Каннабис же, напротив, был длинным и зазубренным, как заостренная на концах двухсторонняя пила; он чуть припахивал хмелем. Доннанцо был заинтригован, особенно когда я рассказал ему то, что торговец наплел мне: кроме воздействия на органы размножения (эту подробность я от виночерпия утаил), они служили мощным стимулятором аппетита и помогали раскрытию входа в желудок. И когда я спросил, не кажется ли ему, что они дадут прекрасный настой, скажем, в дорогой мальвазии, которой он, без сомнения, собирается поить гостей, когда те рассядутся, виночерпий согласился. Вот так все и получилось. Моя это была идея или Доннанцо: чтобы вино гостям наливали мальчики в восточных костюмах? Не важно. Все пили до дна и продолжили пить, потому что внесли еду.
Я потерял работу в тот момент, когда петух закукарекал. Я понял, что все удалось, когда Лодовиго де Луго вбежал в кухню, держась за рукоять меча: его прекрасный черный дублет был весь забрызган белым. Увы, его встретил взрыв хохота изо всех углов кухни. Даже Транквилло высунулся из дверей своего закутка. Стольник уже никак не мог исправить еду. Пиршественный зал был набит битком, вина уже выпили много, а готовую следующую перемену блюд уже разложили на подносах.
– Им понравилось вино? – поинтересовался я с безопасного места по другую сторону широкого центрального стола.
У де Луго аж зубы клацали от ярости.
– Ты животное! – взвизгнул он. – Ты скверна! Ты еретик! Ты… ты флорентийская шлюха!
– Разве еда не превосходна? Ароматы и вкусы не изысканны?
– К чертям твои ароматы! Положи хрен на вкусы! Я отдал тебе приказы, приказы, ты меня слышишь? Приказы! И тут эта непристойность… это гнусное извержение…
– Но мы же празднуем помолвку! – запротестовал я, подбираясь поближе к тесаку Зохана, который только что вычистил. – Конечно же, жених и невеста оценят пару небольших намеков на грядущие радости?
Один из вертельщиков взвыл от хохота и заколотил головой о стол. Я думал, Транквилло удар хватит. Но Пьетро, мальчик с заячьей губой, задумчиво подпихнул тесак поближе, чтобы я смог его быстро схватить, – тихо, но недвусмысленно. Смех продолжался, но в кухне вдруг запахло предвкушением чего-то. Капелька слюны поползла по подбородку стольника.
– Ты меня уничтожил, ты…
– О нет! Я не позволю вам поставить себе в заслугу этот шедевральный пир, мессер Лодовиго. Я для этого слишком горд. Им ведь понравилось, благородным гостям? Я думал, вы одобрите петуха. Или вам есть дело только до настоящих? Разумеется, достойная компания из мессеров Пьетробона и Лодовиго подала бы тухлое мясо с гарниром из опарышей в соусе из гипса, так?
– Не знаю, о чем ты говоришь. – Стольник обвел кухню взором цапли, но друзей не нашел. – Ты просто сумасшедший, как все повара, и посему твоя служба здесь закончена.
– Отлично. Пожалуй, учитывая, что у меня здесь больше нет обязанностей, я пойду и выпью за счастливую пару. Кстати, стольник, вы попробовали мальвазию? Ручаюсь, попробовали.
– Покинь этот дом!
– Мальчики, если кто-нибудь из вас девственник, в чем я сомневаюсь, держитесь сегодня подальше от мессера Лодовиго, – посоветовал я. – Насколько я знаю его привычки, он выпил не меньше пинты волшебного вина.
Послышалось хихиканье. Я взял тесак, потянулся за скаткой с ножами, начал собирать вещи. Де Луго стоял целую минуту, чуть раскачиваясь на длинных ногах. Затем пронзил нас всех пылающим взором и вышел. Я повернулся к своим ребятам.
– Луиджино теперь главный повар, – сказал я. – Во всяком случае, пока не назначат какого-нибудь цаплевара с севера. Делайте, что велит Луиджино. Не гадьте ему и не врите. И никогда,
Транквилло пообещал присмотреть за моими вещами, чтобы я не беспокоился. Тогда я и не беспокоился, но через несколько минут, пробираясь сквозь шум и запахи суетливого вечернего Марсова поля, сталкиваясь плечами с чернозубыми подметальщиками улиц, с пустогрудыми старухами, которые спят в руинах и живут на сельдерейных огрызках и ботве репы, найденных среди отбросов, я уже почувствовал себя не так уверенно. Я рассчитывал ощутить некий вкус удовлетворенности, но все было удручающе знакомо. Моя гордыня опять взбрыкнула и сбросила меня в грязь.
Уже совсем поздним вечером, когда полная луна озарила равнину за стенами до самых гор над Тиволи, ноги привели меня на Виминальский холм. Мир уходил вдаль, еще дальше, за море, в Африку, в Индию. Мироздание было таким огромным, а я – таким маленьким. Я уселся на пень старой оливы и завернулся в плащ. Предстояла долгая холодная ночь.
