На следующее утро я отправился прямиком в гостиницу позади Санта-Мария Сопра Минерва. У них имелась приличная комната за небольшое количество сольдо, и я снял ее. Их посыльный был отправлен в палаццо Гонзаги со строгим наказом не разговаривать ни с кем, кроме буфетчика. В ожидании, когда принесут мои вещи,
Вопрос, который продолжал прогрызать себе путь на передний план моего сознания, был таков: «Повар ли я на самом деле?» Вот он я, на двадцать шестом году моей жизни, и уже профукал не один, а два шанса на милость синьоры Фортуны – шансы, о которых большинство людей едва ли могут мечтать. Моя гордость довела меня до изгнания из Флоренции, а теперь подвела черту под моей жизнью в Риме, потому что здесь меня уж точно больше никто не наймет. Так что дальше?
Конечно же, я подумал о Флоренции. Но что толку? Бартоло Барони по-прежнему был жив. Я слышал достаточно новостей и сплетен из флорентийского квартала, хотя и через вторые руки, потому что не осмеливался показываться там после событий в Ассизи. Барони стал ближе к мессеру Лоренцо, чем когда-либо, насколько я смог понять из подслушанных обрывков разговоров. Однако ничего больше: смерть его сына, здоровье его жены – все это сплетен не стоило.
Людей куда больше интересовала напряженность, растущая между мессером Лоренцо и семейством Пацци. Что-то творилось вокруг архиепископа Пизы, насколько я понял: Папа назначил таковым Франческо Сальвиати, близкого друга Пацци, а мессер Лоренцо пришел в ярость. Мессер Лоренцо и его святейшество не виделись наедине уже некоторое время, а после истории с Имолой Медичи вытесняли Пацци из флорентийской жизни где только могли.
Дальше – хуже. Лоренцо отказал впустить архиепископа Сальвиати в Пизу, но Папа пригрозил отлучить его. Теперь Сальвиати сидел в Пизе, а Папа отозвал у Медичи монополию на квасцы – целое состояние – и передал ее Пацци. Я представлял, каковы должны быть настроения во Флоренции: люди разбиваются на партии, дерутся на пьяццах, покрывают стены ядовитыми картинками и надписями… Совершенно очевидно, сейчас не лучшее время для вражды с Бартоло Барони.
Тогда, может быть, на юг, в Неаполь? Король Ферранте был известен любовью к еде, а это означало, что при его дворе всегда будет нужда в хороших поварах. Или в Милан? Во Францию, как я когда-то собирался? Но ведь все повторится. Я никогда не буду удовлетворен, пока не стану кем-то вроде Зохана. Но даже Зохан иногда восставал против людей, которые ему платили. Мне придется стать самим Господом Богом, прежде чем я удовлетворюсь.
Что ж, я всегда могу рисовать. Я умею это делать: не слишком хорошо, но можно подучиться. Филиппо бы одобрил, разве не так? Я бы мог пялиться на прелестных женщин днями напролет и развлекаться с ними ночью.
Прибыли мои вещи. Люди, которые принесли их, болтали о кардинальском пире.
– О чем это вы? – невинно спросил я одного, отдавая плату.
– Кардинал Гонзага задал пир для своего племянника, или кузена, или еще кого-то там, – рассказал носильщик. – Так вот, я довольно часто видел его высокопреосвященство – издали, конечно, – и он кажется мягким и кротким человеком. Но вчера вечером он задал этому племяннику и его невесте – плоская, как дорожная плита, откуда ни взгляни, – любовный пир, каким сам Нерон бы гордился. – Он перекрестился, упомянув Нерона, как делали многие римляне, боясь, что злобный призрак императора все еще бродит по городу. – Член с яйцами, как настоящие, на столе, так я слышал, и с конца дым и пар идет. И всякие разные штуки, чтобы мужчину и женщину зажечь. Рико говорит, племянник заставил его высокопреосвященство устроить венчание прямо там, чтобы он мог разложить невесту на столе!
– Это мне так Джилио сказал, – буркнул Рико. – Не знаю, правда или нет. Но про член все правда, мессер, клянусь.
Тут появился сам Транквилло, и я отослал носильщиков как можно быстрее.
– Это же неправда? – спросил я.
Мы сидели с кружками дешевого вина, и оба принимали его как лекарство. Транквилло положил промокшие ноги на печь:
– Нет-нет, ничего такого. Никакого раскладывания на столе.
– Слава Богу!
– Только почти, замечу. Когда я вошел с сахарными скульптурами, там была будто клетка с бешеными горностаями. У всех были вот такие большие коровьи глаза… – он выпучил свои и высунул кончик языка из уголка рта, как повешенный, – все выглядели так, будто сейчас друг друга начнут лизать, а не сахар. И все красные и в поту. Вот это был видок, право слово. Нельзя сказать, что они не получали удовольствия. Клянусь, его высокопреосвященство выглядел как жеребец на лугу, полном племенных кобыл. Никогда не видел ничего подобного.
– А сегодня утром?
– У кого-то наверняка похмелье. Проклятый де Луго заперся с его высокопреосвященством, сидят уже час или больше. Горничная сказала, там нехорошо.
– Не мне его жалеть, но в каком-то смысле все равно жалко.
