– Какого хрена! Этот ублюдок никогда в жизни не устроил приличного пира. Ему надо быть монахом-проповедником, а не стольником. Он позор для Гонзаги. А с другой стороны, я никогда не видел такой еды, как ты подал вчера вечером. Я любил старого маэстро, но ты, мальчик…
– Это задумывалось как шутка, – промямлил я. – Совсем простая еда, правда.
– Простая? Я попробовал остатков – уцелело всего ничего, – и, Господь Всемогущий, они были прекрасны.
– А что ты пробовал? – невольно спросил я.
– Пару воробьев – обычно и не притронулся бы к ним, конечно. – Транквилло воздел руку со сжатым кулаком и картинно потряс ею. – Великолепно! Что ты в них положил?
– Не помню. Длинный перец, «райские зерна»… Ну, то, что покажет птицу, если ты понимаешь, о чем я. Это нежное мясо, но у него есть свой вкус, и я хотел его почтить.
– Почтить вкус? Ты говоришь как язычник, мальчик мой.
– Но зачем еще быть поваром? Зачем есть что-то, кроме хлеба, если не для того, чтобы ощущать вкус? Иначе в чем смысл, Транквилло?
– Я думал, смысл в том, чтобы платили.
– Так все думают, кроме меня, очевидно. В любом случае я не собираюсь больше никого беспокоить в Риме. Я еду в Неаполь.
– Чертовски хорошая идея! Можешь открыть бордель. «Мантуанский петух».
– Ха! Нет, нет. Я завязал с готовкой. Собираюсь рисовать.
– О Мария с Иисусом! Выпей-ка еще, парень. Так ты что, теперь художник, а?
Но я не успел объясниться: в этот момент в гостиницу вошли двое вооруженных людей. На них красовались изысканные белые с синим ливреи, увы, промокшие насквозь. Еще один человек шел позади – худощавый, в одежде одновременно неприметной и изысканно дорогой. Он встряхнулся, словно кошка, оглядел зал, который все равно был почти пуст, и что-то шепнул солдатам. Я ничуть не удивился, когда он направился прямиком к нашему столу.
– Не является ли один из вас, господа, маэстро Нино? – спросил он.
Его голос был спокоен, мягок, ровен, но этот человек явно привык к полному повиновению.
– Вот он! – выпалил Транквилло, не успел я и рта раскрыть.
– Это так? – спросил человек.
Он произнес это тоном терпеливого священника, но все же при нем были двое солдат.
– Это так, – ответил я, вставая. – Что у вас за дело ко мне?
Я оглядел вооруженных людей, ожидая, что они бросятся и схватят меня, но их больше интересовал винный бочонок, который выкатил хозяин гостиницы.
– Я Доменико Паголини. Вы слышали обо мне?
Я честно ответил, что не слышал. Его это, похоже, не обескуражило.
– Так вы главный повар? Повар и, вероятно, алхимик?
– Я уже сказал: да, это я. Если вы пришли меня арестовать, позвольте, я сначала оплачу здешний счет.
– Арестовать вас? – нахмурился Паголини. – Я произвел такое впечатление? В этом случае я должен извиниться. Я пришел пригласить вас на обед.
– Это очень любезно с вашей стороны, мессер Доменико. Но если вы не поведете меня в замок Сант-Анджело, мне надо уезжать. В обычных обстоятельствах я почел бы за честь отобедать с вами, но обстоятельства…
– О нет! Понимаете, приглашение исходит от человека, который присутствовал вчера на пиру у кардинала Гонзаги.
– Я лучше пойду, – внезапно сообщил Транквилло.
Он встал, быстро расцеловал меня в обе щеки и ушел, бросив последний встревоженный взгляд на солдат, один из которых сейчас постукивал древком пики об пол.
– Прекрати! – велел Паголини.
Солдат вытянулся, явно смутившись.
– Я прошу прощения – безусловно, – если ваш друг, коллега, знакомый, кто бы он ни был, не получил удовольствия от еды, – сказал я. – Пожалуйста, знайте, что я отбирал все ингредиенты лично. Все было свежайшее и здоровое – и вполне обыкновенное.
– Совершенно наоборот. Человек, о котором я говорю, получил большое удовольствие от еды. Просто-таки огромное. Вы пойдете? Он будет разочарован, если вы не придете, и, смею заверить, вы тоже.
Это звучало как угроза, но Паголини никоим образом не угрожал. С другой стороны, его солдаты… Я еще раз перебрал все возможности.
– Если предполагается, что я уеду в Неаполь сразу после этого обеда, – резко ответил я.
– Превосходно. Пойдемте сейчас? Здесь недалеко.
– Очень хорошо. Но вы не сказали, с кем я обедаю.
– Вы правы. Какое упущение с моей стороны! Это человек, которому я служу. Кардинал Родриго де Борджиа. И он
Странно вспоминать живого человека, который стал таким знаменитым трупом. Я знаю – все знают – финал, который Фортуна написала для Родриго Борджиа, или Папы Александра VI, в которого он превратился. Мальчишки вызывали у своих сестер корчи и рвоту рассказами о гнусных подробностях, которыми обросла история: пена изо рта, почерневший язык, тлетворные миазмы из задницы мертвеца, нищенский гроб, не способный вместить чудовищную раздувшуюся тушу. Безжалостный конец, слишком мерзкий для жалости, слишком скверный даже для человеческого сострадания. Ведь разве может человек сделаться таким трупом, если только он не накопил разложение внутри себя, словно сочащиеся черным медом соты?
