Условились на следующем. В случае чего не станем отпираться, что Валентин нас подвозил. Он вел себя развязно и весело. Хвалился, что наутро двинет на рыбалку с друзьями. С какими — не сообщил. Высадил нас на М-7 у деревни Лемешки. Мы раскинули палатку у трассы и поспали часа три. Продрогли и пошли на станцию.
— Почему на станцию? — уточнила Зарема.
— Я заболел и нуждался в лекарствах.
Зарема показала мне спутниковые снимки на картах, чтобы у меня сложилось визуальное представление о пути от трассы до станции.
— Может, Валентин оставил нас на трассе пораньше? Например, у станции Карякинской.
Я показал пальцем на карту и сделал вопросительный взгляд.
— Рискованно. Незачем дополнительно лгать.
Разумно.
— Приводи минимум подробностей, — сказала Зарема. — Когда докапываются до деталей, всегда можно отвертеться: устал, замерз, не разглядел в темноте. Главное, что у нас не было никакого мотива его мочить. Мы не похожи на тех, кто зверски убивает балагуров- водителей, которые зовут в гости.
Не похожи, но как раз такие.
Зарема не учитывала, что я расколюсь мгновенно, если нас возьмут сегодня или завтра. Размякну под давлением. Главное — взять вину на себя. Как вариант, настаивать, что угрозами заставил Зарему молчать.
Возьмут через неделю — поборемся.
Через месяц — разыграю как по нотам. Так прикинусь шлангом, что на «Оскар» номинируют.
Или я себя вообще не знаю.
Я не испытывал раскаяния. Убил и убил. Нас годами приучали к тому, что жизнь переоценена. Видео — с тюремными пытками, ракетными прилетами, окопными боями — разлетались по соцсетям и перепискам. Вчерашних студентов ломали, принуждая к контракту с министерством обороны, и параллельно объясняли, что лучшая оборона — нападение. Длинноязыких знаменитостей подрывали в машинах. Все, что строили на десятилетия, рушилось за ночь диверсантами и дронами. Склады взлетали на воздух, нефтехранилища горели, товарные поезда пускали под откос.
Это не раскаяние и не вина. Раздражение и злоба — вот что это.
Не раскаяние — горькая, цвета больничных обоев, досада. Почему этот болтливый шиз очутился на заправке в одну минуту с нами? Почему я повелся на его приглашение? Хотел доказать Зареме, что я тоже способен решать? И только?
Откуда тогда суицидальное упорство, с которым я забивал бутылку в глотку беспомощному противни-ку? У меня чуть вены не полопались от напряжения, и я все-таки продолжал, пока за уши не оттащили.
Машины мчались мимо и не останавливались. Мы шагали метров двести и на автопилоте вытягивали руку с поднятым пальцем.
— Это все еще М-7? — спросил я.
— Е-105.
— Звучит как название пищевой добавки.
— Трасса, между прочим, аж до Норвегии.
Вхолостую потратили час. Перспектива к вечеру добраться до Петербурга таяла в тумане неопределенности. Наверное, то же ощущали пропагандисты, обещавшие Киев за три дня.
— Тверичи — народ скромный, — объяснила Зарема. — Считают, что мы слишком хороши, чтобы нас подвозить. Переживают, будто их музыка и разговоры грубы для наших ушей.
— Или жмут на газ, когда видят маньяков- садистов.
Я достал телефон и посмотрел на себя во фронтальной камере. Лицо как лицо. Не то чтобы подкупает, но тоже ничего. Напрасно брился? Или тверское проклятие?
— Сменим тему, — предложил я. — Как ты задружилась с финскими левыми? У вас что-то вроде Интернационала?
— Если бы. Все скромнее. Не уверена, если честно, что безопасно с тобой делиться.
— Не доверяешь?
Зарема усмехнулась.
— На «слабо» берешь. Не надо так. Чем меньше знаешь о нашей кухне, тем меньше шанс угодить в охранку.
— У вас подпольная партия?
— Ага, и секретная Красная армия в лесу спрятана.
— То есть нет подполья?
— Нет. И военкоматы мы не поджигаем.
Зарема объяснила, что они существуют как группы товарищей по интересам. Региональные объединения держат связь друг с другом и имеют контакты с леваками за границей. Раньше эти группы назывались марксистскими кружками, теперь они идентифицируют себя как читательские клубы. Ибо закон.
— Ого. Кружки запрещены?
— Не то чтобы запрещены… Я тебе с ходу десяток примеров перечислю, когда ребята заканчивали печально, потому что не хотели в конспирацию. Внедрен-ный провокатор, нашествие боевых праваков, сроки за экстремизм — все это случалось с теми, кто собирался компанией почитать «Капитал». Совсем как в Российской империи.
— То есть формально вы разрешены, в реальности запрещены?
— Это как с ЧВК, только наоборот. Частные военные компании формально запрещены, а в реальности разрешены. Диалектика.
Зарема посоветовала не унывать. Читательские клубы существовали везде. Даже на Украине и в Прибалтике. И собирались там, по словам моей спутницы, не пенсионеры, тоскующие по той самой колбасе и по траве зеленее изумрудов, а молодые активисты, родившиеся после 1991.
Между тем нас наконец-то подобрали.