Лекарь, старый военный хирург с трясущимися руками, помог мне: он ввёл офицеру настойку опия, чтобы тот не кричал от боли. Мы боролись за его жизнь всю ночь, меняя повязки, отпаивая его отваром ромашки, следя за дыханием. К утру он всё ещё был жив, но слаб, как младенец.
Я сидела рядом с ним три дня, почти не отходя. Менялись только повязки и компрессы, а я всё шептала ему: «Держитесь, вы сильный, вы справитесь». На третий день он открыл глаза и посмотрел на меня осмысленно. Его дыхание стало ровнее, и я почувствовала, как слёзы облегчения жгут глаза.
— Сестрица… — прошептал он, и голос его был хриплым, но живым. — Спасибо…
Я улыбнулась, вытирая пот с его лба.
— Не благодарите, — сказала я. — Как вас зовут?
— Поручик… Алексей… Воронцов, — выдохнул он, пытаясь приподняться, но я мягко удержала его.
— Лежите, Алексей, — сказала я. — Вам нельзя двигаться.
Я поднялась, чтобы принести воды, и тут из кармана моего платья выпал свёрток с письмами В.Б. Я ахнула и быстро нагнулась, чтобы поднять его, но поручик заметил.
— Что это… у вас… за письмо? — спросил он, и в его голосе было что-то странное, словно любопытство смешалось с удивлением.
Я замерла, сжимая свёрток в руке. Мои пальцы коснулись алой печати, и я вдруг почувствовала, как сердце бьётся быстрее.
Его вопрос, его взгляд… Неужели он знает? Неужели это тот самый момент, когда я найду ответ?
Я посмотрела на него, боясь дышать, боясь спугнуть надежду, которая вспыхнула в груди, как искра.
— Это… — начала я, но голос дрогнул. — Это письмо… от одного человека. Вы… уже где-то видели такую печать?
Я медленно развернула свёрток, показывая ему алую печать со скрещёнными стрелой и саблей. Поручик прищурился, глядя на неё, и я затаила дыхание, ожидая его слов. В этот момент весь мир, казалось, замер: шум госпиталя, стоны раненых, запах йодоформа — всё отступило, и остались только я, он и эта печать, которая могла открыть тайну В.Б.
——————————
Мои пальцы дрожали, я сжимала вощёную бумагу так крепко, что она едва не рвалась. Сердце колотилось, будто готовое выпрыгнуть из груди. Неужели? Неужели этот момент — тот самый, которого я ждала столько месяцев?.. Однако Алексей продолжал молчать.
— Поручик, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя он дрожал, как осиновый лист на ветру. — Просто скажите… вы видели эту печать?
Вместо ответа Воронцов неуверенно кивнул. С моих губ едва не сорвал стон, но я сдержалась.
— Где? Когда? — настаивала я, почти умоляла. — Прошу вас, расскажите всё, что знаете.
Алексей нахмурился, его взгляд метнулся от печати ко мне, а затем куда-то в сторону, словно он искал ответ в тёмных углах палатки. Его бледные губы шевельнулись, но он по-прежнему молчал, и это молчание было мучительнее любых пыток. Я наклонилась ближе, чувствуя, как от напряжения сводит плечи.
— Пожалуйста, — выдохнула я, и в голосе моём прорвалась настоящая мольба. — Это… это очень важно. Для меня. Я должна знать.
Он кашлянул, поморщившись от боли, и я тут же поднесла ему жестяную кружку с водой. Он сделал глоток, медленно, словно тянул время, и я едва сдерживалась, чтобы не встряхнуть его за плечи. Наконец, он заговорил, и голос его был слабым, но в нём чувствовалась искренность.
— Я… не уверен, сестрица, — начал он, хмурясь ещё сильнее. — Может, мне и показалось. Голова-то после ранения… мутит иногда. Но… вроде бы видел. Похожее. Очень похожее.
— Похожее? — переспросила я, и голос мой сорвался. — Как это — похожее? Это был такой же герб? Стрела и сабля, скрещённые на щите? Или что-то другое? Прошу вас, вспомните!
Он снова посмотрел на печать, прищурившись, будто пытался разглядеть в ней что-то давно забытое. Его пальцы, лежавшие поверх грубого одеяла, дрогнули, и он сжал их в кулак, словно борясь с собой. Я видела, как он мнётся, как боится сказать что-то не то, и это терзало меня ещё больше. Что он скрывает? Почему не говорит прямо?