Вот как я себе это представляю. Последний урок, все собрали тетрадки в портфели, считают минуты до звонка. И девочка на предпоследней парте тоже. Дома обед и любимый сериал по телику. Она уже собралась выбежать с первой трелью, но дверь распахивается, входят люди в белых халатах, и училка говорит, что над учениками сейчас поставят эксперимент. И это даже не прикольное что-то, а просто надо сказать, какая вода на вкус! Какой идиот этого не сможет? И вот каждый выходит к доске, перед всем классом пьёт из отдельного стакана, и уже на пятом ученике всем ясно, что вода сладкая. Но этим, в белых халатах, ни фига не ясно, им надо, чтобы попробовали все. Когда приходит её черёд, девочка выскакивает к доске, ведь она уже знает ответ, – давайте быстрее этот ваш стакан! – пьёт и… не верит своим рецепторам, которые за всю её жизнь выучили, что сладкое – это молочный коктейль, а солёное – огуречный рассол. Девочка стоит у доски, и вода у неё в глазах на вкус такая же, как в стакане. Она смотрит на одноклассников, которые пробовали раньше, на своих подружек, на мальчика, который, она слышала, хочет позвать её в кино. Прикидывает – не прикалываются ли над ней? Нет в их глазах жаркого предвкушения шутки, интересного зрелища? Нет, они тоже устали и хотят домой. Может, она чего-то не понимает? Может, это что-то, о чём она сама должна была догадаться? И девочка отвечает: «Сладкая». Она надеется, что всё закончилось, но изверги в белых халатах спрашивают, уверена ли она, может, ей ещё нужно попробовать? И она пробует ещё и убеждается, что вода солёная, но говорит: «Сладкая». Наконец её отпускают, и она возвращается на место. Она прошла тест, не спалила свою «ненормальность». Ученики, которые пробуют воду после неё, тоже говорят, что вода сладкая, и она пытается определить по их лицам: кто ещё это почувствовал? Но под конец эксперимента она убеждает себя, что просто ошиблась. Что в этом виноват пирожок с капустой, съеденный на перемене, или ожидание горячего рассольника дома, от которого принимается урчать живот. Что на самом деле вода была сладкая.
Но внутри девочка знает, что это ложь. Вода была солёная. И никто не в курсе, кроме неё и психологов-издевателей. Она решает, что не будет больше верить взрослым, но ещё точнее – она никогда больше не будет верить себе. И никому никогда не скажет, что на самом деле думает.
Эксперимент показывает, что девочка – конформистка. И это нормально, мы все такие, это психологическая штука, помогавшая человечеству с первобытных времён, когда для выживания необходимо было оставаться частью большой группы. А я думаю, люди в белых халатах давно забыли, что быть ребёнком означает пытаться выжить в школе.
Когда звенит звонок с урока, нужно бежать со всех ног, словно есть куда и зачем. Стоит замешкаться – и начнётся. Не важно, что я сделаю или не сделаю. Причину найдут всегда. Окружают, захватывают, растаскивают меня в стороны на слова, а если захотят, могут волшебного пенделя дать для ускорения. Другие только смотрят. Всегда есть кому посмотреть.
– Чё, очкастая, дверь не видишь?
– Толстуха в проходе застряла!
– Подвинься, овца!
Как это произошло? Когда моя фамилия перековеркалась в оскорбление? Как «очкастой» оказалась только я, хотя нас таких в классе четверо? Включая одну из этих. Я не знала, что делать, и рассказала нашей классной, Ларисе Дмитриевне. Она же взрослая, может что-то дельное посоветовать. Она пообещала, что поговорит с классом. Наверное, кабинет имела в виду. Потом от его стен мячиком отскакивала моя сменка. Я сказала и про это, и Лариса Дмитриевна кивнула так, типа, мы с ней в заговоре. Анька тогда уже была в выпускных классах, в школе мы почти не пересекались. Я испугалась, когда она специально нашла меня на перемене, отвела в сторонку и строго сказала:
– Ты что, совсем дура?
Я уже выучила, что это риторический вопрос, то есть утверждение, которое не требует ответа, потому что содержит ответ в себе.
– Ты совсем ничего не понимаешь? На всю жизнь огрести хочешь? Зачем ты ябедничаешь?
Не понимаю. Огрести? Ябедничаю? Нас же с детского сада учили говорить взрослым, если что-то случится нехорошее! Я же ничего этим не сделала! Они первые! Я не успела сказать это Аньке. Она дёрнула меня за плечи, как будто хотела ударить по-настоящему, и сказала:
– Не выпендривайся! У мамы из-за тебя будут неприятности!
Тогда я начала догадываться. Мои проблемы из-за того, что я всегда говорю – вода солёная, если она на самом деле солёная. Не понимаю, как можно иначе. Но этого достаточно. Это означает, что я выпендриваюсь.
В тот же вечер дома Анька подозвала, вытянула ладонь и такая:
– Бей.
– Чего?
– Бей, я сказала.
Я ударила. Комара убить не хватит.
– Сильнее!
– Я не умею.
– Учись. Бить надо сразу, понимаешь? Сразу, как только обозвали, как только толкнули или что ещё. Бить! Сразу! В ответ!
Попыталась снова.
– Представь себе чью-то рожу. Кто тебя больше всех достаёт.
Но это не лицо одной из этих, а рука моей сестры.
