Арабеска зеркал полностью

«Многие тогда считали, что я достигла наивысшего расцвета сценической формы, снискала однозначное признание критики, торжество преклонения публики… Тогда зачем ей нужно было уходить? Почему ей это понадобилось? Такие вопросы летели вслед, как камни. В благодатную почву сомнения легко посадить и взрастить все, что считаешь нужным. Не зря следом змеиным оборотнем поползла молва, дескать, болеет - не выживет, спилась, слегла и не ходит… Что только ни говорили… Невдомек было понять моим завистникам: я убеждена, что оперетта - это искусство молодых. И слава Богу, что Господь наделил меня врожденным чувством меры. Нет, спасибо матери. Еще бы чуть-чуть, и вслед бы шипели: «Господи, когда же она, наконец, уберется со сцены! Старая кляча! Пора бы и честь знать…» Я уже балансировала на грани и приняла единственно верное решение… А второй раз случилось уйти, когда перевес хвалы стал настолько однозначным, что породил скуку. Единственный спектакль, в котором выходила на сцену - «Последний чардаш», - был заигран до дыр. К тому же режиссерский ГИТИСа позволил продолжать жить в созданных спектаклях».

Из вязкой пучины мыслей ее вырвал звук открывающейся двери. Она знала, что это Варя, но все-таки повернула голову.

- Не помешаю, Адочка Павловна?

- Ну, заходи уж, раз пришла…

- Там этот… Звягинцев пришел. Вы звали его?

- А-а-а, Дрюня? Звала, конечно…

Аркадия Павловна звучала сухо, и Варя, знавшая наизусть каждую ее интонацию, не стала больше задавать вопросов.

- О чем задумались или читали что? Даже звонка не слышали?.. Да, вы чувствуете-то себя хорошо? А то, может, не примете его?

- Ну, раскудахталась…

Аркадия Павловна досадливо поморщилась и, нажав кнопку, бесшумно устремилась к двери.

Она и представить не могла, что провела столько времени в кабинете, листая альбом с фотографиями, перечитывая письма Мастера и просматривая рецензии. Хорошо, что она успела привести себя в порядок. Андрей, как и все прочие гости, должен увидеть ее во всем блеске благородной и аристократичной старости, тем более что разговор им предстоит не из легких.

***

Андрей Звягинцев долго размышлял над приглашением, которое он получил по почте. Сначала его одолевало однозначное желание отказаться от визита. Слишком неприятные мгновения связывались в памяти с Аркадией. Но природный пытливый ум взял верх. В конце концов, волю Аркадии Павловны он исполнил. Фрагменты ее мемуаров не увидели свет ни в одном периодическом издании. Никто ему не оплатил полгода трудов по сбору информации и записи ее воспоминаний. И, по большому счету, он Аркадии ничего не должен. Но какое-то неопознанное чувство занозой саднило в сердце: «Неужели я обижен на эту немощную, выжившую из ума старуху? Нет. Аркадия - не старуха… Кто угодно, но только не старуха. Небожительница… Примадонна… Актриса… А что, если? А вдруг…» Он по-своему к ней привязался за долгий, как единый миг, период их неспокойной дружбы. Всегда «стоял на коленях» перед королевской статью, блеском ее таланта и невообразимой женской манкостью, которая не зависела от возраста и была в ней запечатана, казалось бы, самой природой. И он уже не знал, что первично: это восхищение или убеждение, что он всю свою жизнь ищет именно такую женщину.

И как Звягинцев ни ожидал услышать ее голос, не без опаски переступив порог этого дома, - тембр флейты, с которым он всегда у него ассоциировался, - все равно вздрогнул от неожиданности.

- Тапки твои там же, где всегда…

Он стремительно обернулся и протянул букет роскошных алых роз Варе, безмолвно стоявшей за креслом Аркадии Павловны.

- Вы, как всегда, божественны…

- Тапки нашел? В этом доме любят традиции… Как ты мог об этом забыть?