– Он совсем меня оставил. – Марыся хочет наказать мать за ее черствость, пустить в малину, а затем вылить на нее кувшин холодной воды. «Какая же она прямолинейная! – думает она. – Ведь сама залетела, когда забеременела мной, а сейчас корчит из себя добропорядочную».
– Ну конечно! Такого рода типы во всем мире ведут себя одинаково. – Кажется, Дорота довольна, что и в этом случае ее теория подтвердилась.
– Снова обобщаешь. Не всегда такие ситуации экстремальны, как во время войны.
– Таких противных самцов это не оправдывает!
– Я тоже так считаю, – говорит Марыся, решая нанести удар. – Особенно тех, кто убивает невинных людей.
– Так он еще и убил?! От него всего можно было ожидать!
– Его убили, – глухо произносит Марыся, больше не желая играть горькими словами. – Вчера во второй половине дня. Была прекрасная погода.
– Что? – до Дороты не доходят произносимые без эмоций слова.
– То, что слышишь.
Они умолкают. После такой перебранки не хватает смелости смотреть друг на друга. Женщина упрекает себя в том, что напала на дочь, не зная, сколько той довелось пережить. Марыся не рассказала ей всего, и теперь Дорота чувствует жалость и боль в сердце. После долгой минуты мать протягивает руки, обнимает обиженную дочь и нежно прижимает к себе, гладя, как в детстве, по волосам. У Марыси нет слез, чтобы плакать. Она словно в тумане. Тем не менее мысль о том, что ее импульсивная и резкая мама займется ею, несмотря на критику, поддержит и наверняка поможет найти выход из патовой ситуации, действует на нее успокаивающе. «Уж она-то обязательно что-нибудь придумает», – повторяет Марыся мысленно, как мантру.
– У нас здесь очень неплохой гинеколог-болгарка, – говорит Дорота через пару минут.
– И что?
– Могла бы воспользоваться ее услугами.
– В каком смысле? – Марыся предпочитает сразу и немедленно услышать ужасную правду, а не завуалированные и недоговоренные слова. Однако она не надеялась на такое предложение, а потому разозлилась и расстроилась.
– Ты же такая сильная! – Дорота снова нервничает, потому что дочь прижала ее к стенке, требуя искренности, на которую в этот момент она явно не способна. – Если смогла забеременеть…
– То должна суметь эту беременность выскрести? – Марыся отодвигается и смотрит на мать испепеляющим взглядом. – Или ты можешь мне что-то возразить? Почему ты такая чертовски неискренняя, мама?!
– Ты думаешь, что мне это решение легко дается?
– Я, пожалуй, в немного худшей ситуации, разве не так?
– Ты не хочешь прерывать беременность? – спрашивает Дорота, сжимая губы, потому что ей страшно досадно, что разговор протекает в таком тоне. «Так же, как все мои разговоры с матерью… – Дорота судит объективно. – Она ведь тоже, когда я забеременела Марысей, в первую очередь предложила мне этот метод. Я такая же злобная, как она, и моя дочь имеет полное право ненавидеть меня».
Она опускает голову, ей хочется не столько плакать, сколько кричать. «Как я могла уподобиться моей матери, которую всю жизнь критиковала? – задает она себе горький вопрос. – Вся натура человека проявляется именно в таких трудных ситуациях. Я постоянно снимаю с себя ответственность», – со всей суровостью к себе констатирует она.
– Что говорила моя польская бабка, когда узнала о твоем залете более двадцати лет тому назад? – спрашивает Марыся, как будто прочитав ее мысли.
– Предложила мне то же самое, что я тебе сейчас.
Дорота сжимает зубы и сквозь них набирает воздуха, издавая шипение. Сидящий рядом малыш взрывается серебристым смехом.
– О’кей, скажи мне сейчас искренне, ты думаешь, что лучше было бы это сделать? Ты совершила возмутительную ошибку? Я отняла у тебя несколько прекрасных лет жизни. Все, что случилось у тебя плохого, – это из-за меня? Если бы ты тогда послушала мать, была бы другим человеком, счастливым и не имеющим понятия, что такое боль, мучение, убийства и зло. И обо всех темных сторонах арабской культуры…
– Я никогда об этом не жалела, Марыся, даже в худшие моменты моей жизни.
– Так почему ты мне предлагаешь совершить такой недостойный поступок? Потому что я по-прежнему балованный ребенок? Пришло время взрослеть, именно к этому я стремлюсь. Кроме того, последние два месяца, проведенные в Ливии, очень меня изменили. Я начала ценить счастье и покой, ценить человеческое достоинство, искренность и порядочность. Я научилась добросовестности, потому что тоже работала в клинике и помогала пострадавшим на войне людям. Я знаю сейчас, что такое отречение, боль и посвящение себя и своей жизни другим. Одного я не представляла: что в это страшное время люди нуждаются в любви и поддержке. Они словно убегают в это, – объясняет она. – Да, я ошиблась, но уже нет времени выбраться, и мне придется понести наказание за свой поступок.
– А что с Хамидом? Он знает? – спрашивает Дорота и тут же отвечает себе: – Глупый вопрос. Хочешь бросить доброго, любящего мужа и в будущем наверняка идеального отца?
– Приемного папочку моего ублюдка?
– Успокойся!
