– Знаешь ли ты, что он был провожатым Хамида на пути в Триполи? – добавляет Марыся. – Мама, что за жизнь?! Почему мы всегда оказываемся в плохое время в плохом месте? Скажи мне!
– Не знаю, любимая, но сейчас я чувствую себя обязанной позаботиться об Айше. Я очень ее люблю. Это умная девушка, которая по большей части получает знания из жизненного опыта. Ты тут отдохни, отоспись, а я вскоре вернусь.
Она нежно гладит дочь по голове, но Марыся вдруг вскакивает и набрасывает на себя зеленую докторскую униформу.
– Ты думаешь, что я останусь дома, когда там моя подруга мучится? Может, я и не могу ей помочь с точки зрения медицинских знаний, но в плане психологическом и чисто человеческом – наверняка. Когда болит, всегда лучше сжимать ладонь близкого и преданного тебе человека, которому ты не безразличен, а не только молить о морфине равнодушных докторов.
– Откуда ты знаешь? – улыбается Дорота, гордая тем, что дочь вправду начинает взрослеть, думать и чувствовать, как зрелый человек, а не балованный ребенок.
– Эта война многому меня научила, мама. – Марыся уже стоит в дверях и подгоняет мать взглядом. – Говорила же тебе.
Женщины быстро идут по сонной, будто вымершей больнице. Дорота отправляется в реанимацию, где видно какое-то движение. Оказывается, Айшу перенесли из реанимации в обычное родильное отделение, зато в отдельную палату.
– Зачем, черт возьми?! – Марыся нервничает, ругаясь при этом по-польски, а немного понимающая этот язык Зина подходит к ней и выпроваживает наружу.
– Нечего тут кричать и беситься, – говорит она, добродушно улыбаясь. – Доктора сделали все, что удалось, даже дали антибиотик и обезболивающее, хотя сама знаешь, как у нас с этим туго.
– Но почему…
– Атака, к нам вот-вот начнут свозить тяжелораненых. Хорошо, что вы доставили ее до этого. Через минуту здесь будет наплыв. Для девушки, которая находится в таком тяжелом состоянии, лучше лежать в тишине и спокойствии, а не в отделении, где такое движение, как в дворцовой приемной. Военные отважны только на поле битвы, а в больнице часто ревут, как животные, которых режут.
– Может, ты права, – соглашается с ней молодая горячая женщина, понимая, что врачи приняли правильное решение.
– Скажи мне только одно, Мириам, – после паузы спрашивает украинка. – Где это случилось? Ее спина всего лишь за неполные сутки начала гнить, и воспаление охватило весь организм.
– Взрыв был в сарае, значит, раны грязные, – поясняет Марыся. – А потом она упала спиной на утоптанную землю двора, на котором было немало помета животных. Мы старались ее обмыть, но знаешь, как бывает, когда близкий человек кричит и стонет от боли. Ты не делаешь это тщательно, потому что сочувствуешь и не хочешь причинять еще бо́льшую боль.
– Понимаю, – соглашается Зина, кивая в ответ. – Как будто в дерьмо попала, поэтому будет крайне тяжело! Остается только рассчитывать на ее крепкий организм. Я тут антибиотики стащила, – при этих словах она с таинственным видом прикладывает палец к губам и оглядывается вокруг, – но хватит всего на три дня. Должны помочь.
– Может, внимательно поискать среди остатков той доставки, что на мине подорвалась? – приходит Марысе в голову гениальная мысль. Она во что бы то ни стало хочет спасти подруге жизнь. – Ведь было же там оборудование для больницы и медикаменты.
– Да, да. – Зина горько улыбается. – Все уже разграбили на всякий пожарный случай. Нам привезли две коробки с медикаментами, названия которых и применения не знают. А там ничего существенного нет, вот как!
– А кто это сделал? – Дорота и Марыся не могут не удивляться. – Наемники?
– Свои, горцы. Хотят быть независимыми, изумляются, что когда привозят кого-нибудь из своих в клинику, то он почти всегда уже холодный. Вот какая жизнь, – вздыхает опытная медсестра. – Доротка, перед войной выпьем водки, а закусим огурцом? – предлагает она польской подруге по-русски.
– Ну давай, – элегантная женщина, грустно улыбаясь, соглашается, а у дочки отваливается челюсть. Ее мама тоже изменилась под влиянием экстремальных испытаний.
– Так я пойду к больной и посижу с ней. Встретимся дома.
Марыся направляется в родильное отделение.
