Комната Марыси словно коробочка в цветной обертке, перевязанная ленточкой. Над маленьким диванчиком висит балдахин из нежного розового тюля, разукрашенный многочисленными фигурками из диснеевских сказок. Все здесь миниатюрное и такое яркое, что от этого цветового разнообразия рябит в глазах. На столике стоит домик для Барби, о котором давно мечтала наша доченька.
— Послушай, ты превзошел самого себя, — обращаюсь я к Ахмеду, который с грустным видом сидит в гостиной. — А наша комната — вон та, другая? — задаю вопрос, впрочем, риторический, ведь других помещений больше нет.
— Угу.
— Ну так покажи мне ее.
Если я хочу быть счастливой, то не должна все время недовольно коситься на него и припоминать старые обиды. Нужно это все перечеркнуть и забыть, причем как можно быстрее. Я не переношу напряженной атмосферы и недоговорок — лучше уж накричать друг на друга и выложить все напрямую, только бы не молчать. Все, что угодно, только не эта немая ожесточенность со стиснутыми зубами! С детства я помню целые месяцы молчания между моими родителями; закончилось это все грандиозным скандалом и бешеными криками: ненавижу! ухожу! ненавижу!.. Ну а затем были разве что встречи в кабинете адвоката и развод через суд.
— Похоже, не оправдал я твоих ожиданий, — говорит Ахмед. — Ты постоянно всем недовольна. Кажется, даже если бы я из шкуры вылез, то и тогда…
— Перестань! — перебиваю я мужа. —Ты ведь отлично знаешь, дело не в этом. Ферма тут ни при чем.
— Не знаю… правда, не знаю, поверь…
Притворяется он или действительно не отдает себе отчета в том, как отвратительно поступал со мной? Мне становится жаль его и себя, жаль наших отношений. Если он сам не понимает, что обидел меня до глубины души, как объяснить ему это? Наверное, шансов нет.
Я поворачиваюсь к Ахмеду спиной, открываю двери и вхожу в нашу спальню. Это большая красивая комната, оформленная в пастельных тонах. Огромное супружеское ложе накрыто пушистым пледом, у изголовья — нагромождение подушек. На одной из них я замечаю маленькую алую коробочку в форме сердечка.
— Что это? — спрашиваю и показываю пальцем, как ребенок.
— А ты посмотри, — отвечает Ахмед и складывает губы трубочкой.
Я беру его за руку, и мы садимся на край кровати.
— О-о… — это все, что я могу произнести. Я не скрываю своего восторга. — Такое даже Малика не постыдилась бы надеть! — невольно вырывается у меня. Роскошный кулон, должно быть, из того же набора, что и кольцо, которое я получила недавно, только бриллиант еще крупнее.
— Именно она и помогла мне выбрать.
— Серьезно? А мне ничего не сказала! Она даже говорила, что не знает, где ты и чем занимаешься.
— Это я ее попросил отвечать так… Мне нужно было время. А тайна, как ты знаешь, есть тайна, особенно в арабской семье.
— А что сегодня за торжество? По какому случаю такие щедрые подарки?..
— Случай всегда найдется. Можно отпраздновать то, что мы здесь уже полгода. Ну, или то, что теперь у меня появилась возможность покупать тебе такие драгоценности. Я охотно подарил бы тебе нечто подобное ко дню нашего обручения или свадьбы, но в Польше я не мог себе этого позволить, у меня не было столько денег…
— У нас в Польше такой красоты и не продают, — перебиваю я.
— Давай отпразднуем то, что я… очень тебя люблю, — страстно шепчет он.
Я глубоко заглядываю ему в глаза. Ощущаю кожей лица его учащенное дыхание.
— Но как же мне понять твое недавнее поведение? Как я должна его себе объяснить? Неужели именно так здесь относятся к женам, которых очень любят? Неужели им не доверяют, подозревают, ожидают от них неминуемой измены?
— Попробуй понять меня. Ты должна. — Ахмед крепко сжимает мои руки.
— Что понять? Что понять?! Сумасшедшую ревность без малейшего повода и базарные скандалы?
— Поверь мне, я и сам чувствовал себя мерзавцем. Мне казалось, что я вдруг перестал для тебя что-либо значить. Ты выглядела такой довольной, такой счастливой в этой своей польской компании, ты лучилась радостью, а мужики пожирали тебя глазами…
— Но ведь от того, что на твою жену кто-то посмотрит, ничего не изменится и твоей быть я не перестану, неужели ты не сознаешь этого? Я никого не соблазняла, не отвечала на их ухаживания — напротив, меня раздражали эти глупые заигрывания.
— Да, конечно, я знаю. Но в те моменты я напрочь терял самообладание. У меня, как у типичного араба, кровь закипала в жилах.
— И это, по-твоему, оправдание? А если бы тебе взбрело в голову кое-что похуже, то что бы ты сделал? Как, по-твоему, должен поступить муж Мириам? Убить ее?
— Мириам — моя сестра. — Ахмед бледнеет и отворачивается. — Это самая любимая моя сестра. — Он стискивает зубы и зажмуривается. Я чувствую, как он весь дрожит от волнения. — Я даже мысли не допускаю, что нечто подобное может постичь и нас.
— Сплюнь три раза. — Я, похоже, становлюсь суеверной.
Ахмед улыбается, будто ребенок, и послушно сплевывает через плечо.
Мы нежно обнимаемся.
