Я не обращаю внимания на его грубоватый тон и сообщаю о случившемся.
— Ха! Ха!!! — Ахмед прерывает меня на самом страшном моменте рассказа, когда я описываю разрушение Всемирного торгового центра. — Наконец-то эти ублюдки получили по заслугам! Бог справедлив!
— Что ты такое говоришь?! — Я не верю собственным ушам.
— Гребаная прогнившая Америка! Ха! — Он резко вздымает руки и выбегает из комнаты, а через минуту и из дома.
Без слов, в полном шоке мы с матерью смотрим друг на друга. Садимся и в задумчивости обращаем взгляд на экран. Я не понимаю неожиданной и удивительной радости человека, с которым прожила столько лет. Минуту назад любимый муж, чуткий и терпеливый отец — и вдруг столь разительная перемена.
Я его вообще не знаю. Он все время должен был притворяться, играть, потому что такие взгляды не формируются в одну минуту. Как же можно так жить, как можно быть настолько лживым человеком?
В голове у меня все перевернулось.
— Включи телевизор! — Малика тянется к пульту. — Двадцать четвертый канал, давай уже!
— Но ведь он и так все время включен, ты что? — отвечаю я, возмущенная ее бесцеремонностью. — Двадцать четвертый — это Аль-Джазира, что там можно смотреть? — удивляюсь я, но все же дотягиваюсь до пульта трясущимися руками.
— Что-нибудь более плохое, чем показывают
Сижу в кресле как пришитая и не могу поверить в то, что вижу.
— Ну, что ты там?! Сделай что-нибудь! — выкрикивает Малика, в голосе которой чувствуется паника. — Знаешь, чем это закончится? Все будем сидеть — или в пески. Я лично предпочитаю второе.
— Почему все? — шепчу я.
— Круговая порука, ты разве не знаешь об этом? И конечно, не иметь ничего общего с домом или, вернее, каменным домом около Зеленой площади, который смели с лица земли, а к его руинам даже через полгода никто не приближается. А было что поискать! Всякая мебель, украшения, одежда…
— Помню, что ты ничего не хотела рассказывать о том, что случилось. Отделалась от меня, как, впрочем, не раз уже было.
— А сейчас тебе растолковываю. Один генерал осмелился кого-то раскритиковать в пику официальному постановлению. Приехали ночью, выволокли всех на улицу, а бульдозер уничтожил остальное. Слишком умный политик пошел в жопу, и слух о нем сгинул, а семье не разрешили ничего взять и выбросили на мостовую. Жена и самая старшая дочь попали, наверное, в тюрьму, дети — в детский дом, а его мать умерла перед домом.
— И какое отношение это имеет к нам? — задаю я глупый вопрос, наблюдая на экране за собственным мужем, который с безумным лицом, искаженным в злобной гримасе, сжигает американский флаг и выкрикивает вместе с толпой оскорбления в адрес несчастных жертв теракта.
— Глава нашего государства в числе первых отправил соболезнования. Скорбит с американским народом и отрекается от всего международного терроризма. Предложил также помощь в искоренении фундаментализма; в частности, у нас, в Ливии, этой проблемы нет. А знаешь почему? Потому что она задушена в зародыше.
— Да, вы сумели достаточно успешно решить все проблемы. Сказала бы, окончательно.
— Так, может быть, ты решила бы и свои? Что за дебил… — Малика стонет в трубку.
— Не берет трубку, — глухо говорит она. — Представь себе нас: меня, девочек, маму, которые бродят по полям, в то время как солдаты или полиция разоряют наш дом.
— Думаю, что он просто не хочет говорить со мной. — Расстроенная Малика тяжело вздыхает.
— Там такой шум, что, даже если бы он держал трубку возле уха, шансов что-либо услышать нет, — трезво заметила я.
— Да, да… Значит, я завтра, в лучшем случае через пару дней, вылетаю с работы.
— Может, ты сгущаешь краски? И все закончится не так уж плохо… — Я стараюсь ее успокоить, а сама не в состоянии оторвать взгляда от безумства на экране.
— Женщина! — снова кричит сестра мужа. — Я тебе еще оптимистический вариант озвучиваю!
Не знаю, как Малика это утрясла, но на следующий день ничего не случилось. Через неделю тоже было тихо. Ахмед ходит хмурый и смотрит на всех исподлобья. Исчезает на весь день, часто и на ночь тоже. Временами меня будит какой-то шепот, стук двери или звук работающего мотора. Не имею понятия, с кем он общается, да и нет никакой охоты выяснять это. Однажды, подстегиваемая любопытством, я выглянула из окна и заметила каких-то мужчин в темных длинных галабиях и платках, намотанных на головах.
Этого мне хватило.
— Малика, что ты делаешь? — звоню я к самому главному члену семьи. — Ты что-то придумала? — спрашиваю я, полная надежды.
— Я? Я?! Я хожу как по льду и не знаю, когда провалюсь и вываляюсь во всем этом дерьме! — выкрикивает она.
— Под твоим льдом есть дерьмо? — смеюсь я.
— А ты в нем сидишь по шею! — заявляет она мне. — Чтобы баба не смогла парня дома удержать… Ты должна над ним иметь власть, укротить его!
