Будит меня тупая полыхающая боль, начинающаяся от паха и заканчивающаяся где-то в диафрагме. Не имею понятия, где я нахожусь и что происходит. Что-то шумит, что-то убаюкивает меня. Я так слаба, что не могу даже поднять веки. Я во что-то завернута, наверное, в одеяло. Слабыми руками надвигаю его на голову и снова проваливаюсь в пустоту. Из оцепенения меня выводят качка и подбрасывание, которые приносят моему обессиленному телу невыносимые муки. Откуда-то издали доносятся голоса, кто-то спрашивает, кто-то другой отвечает. С огромным трудом открываю один глаз и освобождаю лицо. Темнота. Темнота и удушье. В панике начинаю ощупывать все вокруг себя. Это скорее всего багажник, да, наверняка так и есть. Хотела было начать стучать ногами и кричать: «Люди, спасите меня!», но нет сил. Не хватает воздуха, а тело покрывает холодный пот. Слезы наполняют глаза и приносят успокоение. Пусть уж это закончится, пусть будет так, как есть. Меня окружает всепоглощающая чернота, чувствую, что теряю сознание, отдаляюсь от окружающей меня действительности, от собственного тела и страданий.
— Шевелись! — Мощные захваты почти выкручивают мне руки, и кто-то грубо вытягивает меня из моей норы. — Что за гребаная сука, что за сифилитическая подстилка! И человек должен на это смотреть.
Старый коренастый араб старается поставить меня на ноги, которые все равно подгибаются подо мной и тащатся по земле. Шарю руками вокруг и чувствую, как песок струится между пальцами. Бодрящий холодный воздух остужает мое тело и понемногу приводит меня в сознание. С трудом поднимаю голову, которая нестерпимо болит. Из-под наполовину прикрытых век на расстоянии около двадцати метров вижу Ахмеда, горячо спорящего с незнакомым мужчиной. Что он мне готовит? Что на этот раз? Или снова отдаст мое тело за свою свободу? Из последних сил напрягаю зрение и замечаю, что в руки нового живодера он отдает толстую пачку банкнот. Потом еще немного.
—
Отец мужчины с силой, несмотря на возраст, тянет меня и подгоняет ударами ноги в направлении какого-то шалаша, находящегося на углу большого подворья. Пытаюсь оглянуться: возможно, это какая-то ошибка. Ведь мой муж, даже если он самый большой мерзавец, не может меня тут оставить на верную смерть.
— Ахмед! — кричу слабым голосом. — Ахмед, что ты устраиваешь? Забери меня отсюда, будь человеком!
Не слышу ответа, вместо этого получаю от старика сильный удар в голову. Падаю на песок и, пользуясь случаем, оборачиваюсь к торгующимся мужчинам. Однако никого уже нет, а с другой стороны высокой стены из песчаника слышу удаляющийся рев мотора.
Будят меня блеяние овец и нестерпимая вонь хлева. Со страшным усилием я поднимаюсь на локте и стараюсь увидеть то, что еще скрывает рассвет. Лежу на вытоптанном глиняном полу, тут везде набросано сено, вся земля покрыта мелкими высохшими и не очень катышками. В углу стоит эмалированный проржавевший таз. Пить. Только сейчас почувствовала, как страшно хочу пить, так, что даже болит пищевод. Пить, безразлично что. Подползаю к тазу и заглядываю внутрь. На дне — коричневатая гуща. Но мне все равно, пусть там будет сибирская язва, амеба, дизентерия или брюшной тиф, по крайней мере, хоть одну каплю я должна почувствовать на языке. У воды противный вкус, она отдает тиной и ржавчиной, но сейчас кажется мне вкуснейшим вином. На поверхности плавает дохлая муха, которую я чуть не проглотила, бросаю ее на землю. Слез уже нет, нет сил на отчаяние.
Из отупения меня выводит ругань женщин, одетых в традиционную арабскую одежду. Темная ткань с бордовыми и темно-синими поясами, свидетельствующими о том, что женщины замужем. Они говорят на каком-то диалекте (а может, просто по-деревенски), и я почти ничего не в состоянии понять.
— Курву себе притянули, кобели, — удается мне выхватить из потока быстро выплевываемых слов.
— Они думают, что мы такие глупые, как они мудрые, — верещит другая. — Будут теперь ею пользоваться под нашим боком!
— Через мой труп! Убьем стерву, не успеет глазом моргнуть!
Я усмехнулась про себя: «Женщина, ты даже не знаешь, как бы мне этого хотелось. Прошу, сделай доброе дело». Лежу и жду, когда же все кончится, лишь бы побыстрее.
Вдруг к деревенским бабам присоединяется дед, он молотит их по плечам палкой, которая служит ему тростью, и кричит. Хорошо же тут относятся к женщинам! Интересно, как в таком случае обойдутся со мной? Дед, однако, встал на мою защиту, не знаю только для чего.
