Может, Ахмед оставил меня здесь на время, может, как только все утихнет и я приду в себя, он вернется за мной? Но уже в следующий миг мысленно ругаю себя: «Ты просто кретинка! Этот мужчина разрушил тебе жизнь, как можно на него рассчитывать? Ты ослица! Неужели успела забыть все зло, все дерьмо, в котором он вывалял на тебя? А что с девочками?!» Эта мысль, впервые после изнасилования появившаяся моей голове, вдруг превращается в огромный красный болезненный цветок, который затмевает все мои чувства. Боже мой, как же я могла забыть о детях, как будто бы они вообще не существовали! Словно сумасшедшая, я хватаю себя руками за голову, начинаю рвать на себе волосы и бить ладонями по лицу. Ногтями раздираю себе лоб, щеки и шею, чувствую себя раненым зверем. Поток ледяной воды, который вдруг обрушивается на меня, сбивает дыхание.
Не знаю, как долго я валялась в луже воды и собственных выделений. Время от времени меня будит пронизывающий холод ночи, и тогда я поворачиваюсь с боку на бок, стараясь натянуть одеяло и вонючее сено на дрожащее от холода и горячки тело. Через некоторое время начинаю чувствовать, что кожа чешется. Бездумно чешусь, пока пальцы не начинают скользить по липкой коже. Никто не заглядывает в чулан — разве что меня оставят тут умирать. Только почему меня так долго мучат, не лучше ли было бросить едва живую женщину в безлюдном месте, где ее мгновенно разодрали бы дикие собаки?
С трудом открываю опухшие от соленых слез глаза. Губы у меня словно надутые, а язык стоит колом. Однако до меня долетает какой-то чудесный запах. Из-под полузакрытых век вижу дымящуюся металлическую собачью миску, которая стоит на уровне моего лица. Не могу поверить, что это правда, но осторожно ощупываю все перед собой. Когда еда оказывается настоящей, хватаю миску обеими руками и, обжигаясь, пожираю все, как зверь. Подливка течет по моему подбородку. Кажется, кто-то спас мне жизнь, и я, довольная, падаю на глиняный пол и проваливаюсь в теплый долгожданный сон. Когда снова открываю глаза, вижу в сумраке какое-то странное существо, напоминающее животное.
— На, на. — Оно трогает меня осторожно, одним пальцем. — Моя, моя. — Показывает на таз. — У тебя есть вода, еще теплый, — говорит странным, каким-то жужжащим голосом. — На, на,
Не знаю, какого пола мой спаситель, но подозреваю, что это молодой парень, хотя волосы у него до плеч. Не понимаю также, почему он так странно разговаривает, может, думает, что я не знаю арабский? Или ему кажется, что с нарушением грамматики его речь легче воспринимается? Сгорбившись, направляется к выходу и бросает мне длинное серое полотно или кусок ткани, в которую заворачиваются здешние женщины.
Медленно сажусь и, промыв глаза скользкой и пахнущей травами водой, осматриваю свое тело. Синяки успели пожелтеть, но между припухшими пластами коросты на ногах и плечах видны следы царапин. Не обращаю внимания на мой внешний вид, потому что мне это безразлично. Может, потому что двигаюсь, улавливаю кисло-сладкую вонь гниющей плоти. Хочешь не хочешь, нужно помыться. После того как я оттерла все тело и помыла скользкую от жира и засохшей крови кожу на голове, я, довольная, села в таз и стала отмачивать мои наиболее израненные органы. Боли в промежности я больше не чувствую, но вода мгновенно окрашивается в ржаво-красный цвет. Вода уже холодная и поэтому, наверное, приносит мне прекрасное успокоение. Кажется, будто маленькая искорка жизни снова начинает тлеть во мне, заставляя упрямо двигаться от края пропасти, и не знаю, почему это происходит, ведь душа моя давно умерла. Вытершись и переодевшись, выглядываю во двор и щурю глаза, хотя солнце уже заходит, медленно опускаясь к горизонту, лучи его косые. Мир выглядит так, словно его кто-то отполировал. Воздух прозрачен, а краски насыщены. Из-за дома доносится блеяние скота, смех женщин и визг детей. Меня овевает запах песка, обычный для пустыни, но еще приятнее аромат готовящегося ужина. Различаю запах жаренных на оливковом масле лука, помидоров, перца и жирной баранины, вдыхаю аромат теплых хлебных лепешек. Не помню, ела ли когда-нибудь что-либо подобное, но сейчас отдала бы королевство за еду, к которой раньше в жизни не притронулась бы.
Душа моя уходит в пятки, но я медленно иду на запах. Может, смилостивятся и что-нибудь мне дадут. За домом на небольшой террасе у пластикового стола, застеленного скатертью, в последних лучах солнца греется и лакомится хорошей едой не менее пятнадцати человек. Женщины, закутанные в длинные цветные полотнища, старые бабки в белых простынях, мужчины в белых галабиях — все как по команде поворачиваются в мою сторону. Разговоры и смех стихают. Малые дети подбегают к своим близким и прижимаются к их ногам, как будто увидели привидение. Стою и жду их дальнейшей реакции.
—
